В правом верхнем углу доски, прямо под заголовком АСПЕКТЫ ПРЕСТУПЛЕНИЙ стояло слово ОДИН, после которого следовал вопросительный знак, и этот знак Ласло решительно стер. Мы уже сравнительно точно знали, что убийца действовал без сообщников — ни пара, ни уж тем более группа не смогла бы совершать подобное годами, без того чтобы кто-нибудь не выдал сообщников, рассудили мы. В начальной стадии следствия единственной зацепкой в этой теории был вопрос о том, как один человек может самостоятельно перемещаться по стенам и крышам публичных домов и мест преступлений. Но Маркус этот вопрос успешно разрешил. Таким образом, хотя само по себе местоимение «Я» в записке едва ли могло быть доказательным, в сочетании с остальными фактами оно служило неопровержимым свидетельством работы единственного человека.
Мы все кивнули в знак согласия, и Крайцлер продолжил:
— Теперь насчет приветствия. Почему именно
— Может, по привычке? — предположил Маркус. — Его могли так научить.
—
— Сара права, — сказал Люциус. — Тут какая-то чрезмерная любовь и неофициальность. Он знает, что его письмо приведет ее в истерику, и наслаждается этим. Он садистски играет с ней.
— Согласен, — сказал Крайцлер, подчеркивая слово САДИЗМ, уже красовавшееся на правой половине доски.
— И я бы хотел обратить внимание, доктор, — уверенно добавил Люциус, — что это еще нагляднее демонстрирует нам природу его охоты. — (Люциус в последнее время утвердился в подозрениях, что очевидные познания убийцы в анатомии объясняются его несомненным охотничьим прошлым, ибо во многом он проявлял себя как опытный ловчий). — Мы уже разобрались с жаждой крови, — продолжал он, — но эти игры подтверждают кое-что еще, за пределами даже кровожадной охоты. Это охотничий склад ума. Спортивный, если хотите.
Ласло задумался.
— Аргумент крепкий, детектив-сержант, — сказал он, записывая на доске СПОРТСМЕН так, что это понятие связывало теперь области, помеченные ДЕТСТВО и ПЕРЕРЫВ. — Но мне нужно больше доказательств, — и он поставил после слова вопросительный знак, — исходя из предпосылок и их следствий.
Предпосылкой к тому, что наш убийца мог оказаться спортсменом, проще говоря, служило некоторое количество свободного времени в юности, когда он занимался охотой не только ради выживания, но и просто для удовольствия. Это, в свою очередь, подразумевало, что он либо принадлежал к высшим слоям городского общества (до появления законов о детском труде только аристократия могла позволить себе отдых, потому что даже средний класс урабатывал своих чад чуть не до смерти), либо провел детство в деревне. Каждое предположение существенно сузило бы область наших поисков, и Ласло хотел окончательно удостовериться в адекватности наших рассуждений, прежде чем принимать что-либо на веру.
— Что касается начала его заявления, — продолжил Крайцлер, — за исключением четкого акцента на «лжи»…
— Это слово несколько раз обведено, — вставил Маркус. — За ним стоят сильные эмоции.
— В таком случае, ложь для него не в новинку, — рассудила Сара. — Такое чувство, что он хорошо знаком с лицемерием и обманом.
— И, надо полагать, они по-прежнему возмущают его, — заключил Крайцлер. — Какие версии?
— Это как-то связано с мальчиками, — предположил я. — Во-первых, они одеты девочками — это своего рода обман. Кроме того, они — проститутки, а следовательно, должны быть уступчивыми, но мы также знаем, что его жертвы могли «борзеть».
— Хорошо, — кивнул Крайцлер. — Итак, он не любит неверных представлений. Но при этом он сам лжец, и нам необходимо это объяснить.
— Он научился, — просто ответила Сара. — Он столкнулся с лицемерием, возможно, вырос в нем и возненавидел его. Но, тем не менее, выбрал его как линию обороны.
— А научиться такому можно всего лишь раз, — добавил я. — С насилием то же самое: увидел, ему не понравилось, но он ему научился. Закон привычки и корысти, прямо по профессору Джеймсу: наш разум исходит из своекорыстия — выживания организма, а привычка следовать этой корысти определяется в детстве и юности.
Люциус схватил первый том Джеймсовых «Принципов» и пролистал его:
— «Характер отвердевает, как штукатурка, — процитировал он, подняв палец кверху. — Однажды застыв, он более не размягчается».
— Даже если?.. — подначил его Крайцлер.
— Даже если, — быстро ответил Люциус, переворачивая страницу и продолжая водить по ней пальцем, — эти привычки по взрослении становятся помехой. Вот: «Привычка обрекает нас всех на борьбу за жизнь, диктуемую воспитанием либо предшествующим выбором, а также на то, чтобы как можно лучше использовать занятие, с этой борьбой несовместимое, ибо к иному мы не приспособлены, а начинать все заново слишком поздно».
