— Через полгода я уже ясно представлял себе положение и понял, что за дело нужно браться самому. Тогда я стал искать единомышленников — сначала среди старых друзей по сионистскому движению в России. Но тут я, к сожалению, попутчиков не нашел. Зато постепенно отыскивались другие. К концу года нас было достаточно, чтобы начать... Мы — Лазаревич, Брезнер, Слоним и я — выдвинули идею создания сельскохозяйственного мошава. Сегодня в группе более тридцати семей и пятнадцать кандидатов. Отбор был очень тщательный. Добились, чтобы нас признали «ядром» («гарин») будущего поселения. Выбрали и утвердили место поселения — в Питахат-Рафиах. Этот район удобен для разведения ранних овощей. Он имеет важное стратегическое значение для страны и соответствует нашему принципу «заселение Эрец Исраэл». Нам выделен бюджет, на отведенном месте начались подготовительные работы. Через год-два мы сможем выйти на поселение. Впереди — отборочная комиссия Сохнута и год стажировки в уже существующем мошаве — пробный камень, о который сразу же споткнутся те, кто объективно непригоден или обманывался на свой счет. Людей приводят к нам разные мотивы. В этом комплексе мотивов есть и романтические порывы — желание попробовать себя в настоящем деле, ощутить себя этаким израильским ковбоем в израильских прериях; и сионистские побуждениям иногда усталость от городской жизни (большинство будущих поселенцев — с высшим образованием, они неплохо устроены, и все-таки готовы бросить все — и службу, и город). Есть, конечно, и желание обеспечить себе и детям надежный жизненный уровень — наслушались басен о мошавниках-миллионерах. А ведь чтобы заработать, придется здорово повкалывать и на горбу повозить, встать же на ноги мы сможем не раньше, чем лет через пять-десять.
— Здесь совершенно нет внедрения, передачи опыта. В России это очень принято, — там сидит какой-нибудь токарь Семенов и полгода как-то по-новому затачивает резец, а потом публикует книжку «Опыт токаря Семенова», ее могут все получить и внедрять новый способ заточки резца. Здесь этого нет. Есть масса приспособлений, о которых мы в России могли только мечтать, — но нет новаторства, как такового. Приходишь и говоришь: можно сделать то-то и то-то, а кое-что уже готово, придумано, разработано, полезно внедрить, — на тебя смотрят широкими детскими глазами!.. В Израиле нет межотраслевой информации, нет системы внедрения нового. Повинна в этом незаинтересованность работников. У нас на «Кока-Коле» все очень просто, по-американски: работаешь — получаешь, не работаешь — шалом! А на государственных предприятиях система твердой зарплаты: человек уверен, что за свои восемь часов он получит свой «тлуш»[11]. Весь выбор — пить кофе между работой или работать между питьем кофе. Слабых такая система засасывает.
— Все-таки я не совсем довольна. У меня такое ощущение, будто я на полном ходу спрыгнула с поезда. В Израиле нет настоящей экономической кибернетики, больших задач на оптимизацию. Сплошь и рядом — узкие исследования, мелкие, частные задачи. Наука, так сказать, неиндустриальна. Потому что неиндустриальна сама индустрия, вся эта масса мелких заводиков. Вторая, более важная причина в том, что страна живет на подачки, а не за счет собственных ресурсов. Невозможно в таких условиях рассчитывать на развитие промышленности, нельзя планировать это развитие. Какое уж тут планирование, если — завтра денег не дадут и завод придется закрывать. То же самое в науке: есть деньги — есть прекрасная наука, кончились деньги — кончилась наука...
БЕЙ НОВУЮ ЛЫЖНЮ!..
