Когда мне было уже лет шесть-семь, двор наш перекопали, точнее выкопали вдоль дома длинную канаву, в которую стали укладывать трубы – как я понимаю сегодня, ливневую систему для строящейся улицы, которая уже почти подошла к нашему дому. Снесли сараи, отделявшие наш дом от бараков, и с этого момента у нас возникла война с пацанами, проживающими в бараках. Мы становились каждый по свою сторону канавы, набирали кирпичей или камней и бомбардировали друг друга. Что интересно, до возникновения канавы никакой вражды между нами не было: встречались в школе, играли в казаков-разбойников, чижика и другие игры – словом, общались совершенно нормально. Но у канавы как-то вдруг становились врагами. Справедливости ради надо сказать, что эта наша война у канавы в целом не накладывала, как правило, отпечатка на наше общение за пределами ристалища: общались нормально, но те, кому перепало, по естественным причинам смотрели на своих противоканавных оппонентов уже с недобрым сердцем. Враждебность стала накапливаться. Тогда и я чуть не лишился глаза. Обычно защититься от попадания булыжника в лоб или ещё куда-нибудь можно было, только увернувшись от него, что мы обычно с успехом делали, но как-то раз я застыл и, как загипнотизированный, не мог двинуться с места, наблюдая, как камень летит мне в голову, в итоге здоровенный булыжник угодил прямо в правый глаз. Травма была довольно серьёзной, я месяца полтора проходил в повязке, как Джон Сильвер, что, впрочем, добавило мне авторитета во дворе. Возраст бойцов, приходивших размяться бомбометанием, стал возрастать, и камни стали залетать в окна нашего дома. Тут уже возмущённые жильцы и родители устроили бучу, привлекли милицию, и война наша одномоментно была прекращена. Несколько дней на противоположной стороне ещё появлялись какие-то одинокие фигуры и выкрикивали боевые лозунги, вызывая на битву, но тут же моментально кто-нибудь из взрослых жильцов нашего дома выдвигался на брошенный нами бруствер и в нелитературных выражениях указывал забияке на неуместность его поведения и возможность его принудительной доставки в воспитательных целях в ближайшее отделение правоохранительных органов. Этих добрых слов, как правило, хватало, и пристыженный подстрекатель с позором утекал. Позднее вспоминая эту историю, я задумался, почему изначально, то есть ещё до боевых потерь, возникла некоторая отчуждённость, которая переросла во враждебность, и пришёл к мысли, что эта грёбаная канава стала некой границей между нами, а границы всегда работают только на отчуждение, на разобщение, на недружелюбие, на ненависть, на вражду, на войну. И не только выкопанные в земле, начертанные на ней или обозначенные на картах. Так же и придуманные нами и находящиеся в наших головах, разделяющие наш мир на свой и чужой, из другой команды, другого двора, другой улицы, другой страны, другой веры. И никто не остановит нас, как в детстве останавливали наши матери, не давая нам швыряться камнями, ругать своих врагов, вызывать на драку. А сами мы редко умеем останавливаться, ведь мы же всегда правы.
В конце лета 1956 года мы с мамой поехали в детский магазин за школьной формой, новыми ботинками и всем тем, что необходимо для занятий в школе: за портфелем, учебниками, тетрадками, пеналом, карандашами, ручками, перьями к ручкам (разумеется, стальными – слава Богу, не 19-й век) чернильницей-непроливайкой – в общем, за всем-всем-всем. Форма школьная мальчуковая была двух видов – шерстяная и хлопчатобумажная. Хлопчатобумажная была дешевле раза в два, но и убивалась в два раза быстрее, висела какими-то бесформенными пузырями, поэтому мамаши посообразительнее покупали всегда своим отпрыскам форму шерстяную, размерчика на два или на три побольше. Она практически не истиралась на локтях (при этом первые года три всех заставляли носить сатиновые нарукавники чёрного цвета), отлично держала форму. Поэтому, когда я явился на первую школьную свою линейку в гимнастёрке длиной до колен и с рукавами в гармошку, я мало чем отличался от своих одноклассников. Времена были трудные, многие донашивали форменку за старшими братьями. Учиться мне понравилось очень, сам процесс познания чего-то нового мне интересен до сих пор, а тогда я с удовольствием занимался в классе и просто млел от того, что мне было чем заняться дома. Я сразу стал круглым отличником и попал в круг тех, кого именовали гордостью школы, меня избрали в какой-то совет – то ли дружины, то ли школы, а в конце первого класса приняли в пионеры, чем я очень гордился. Принимать в пионеры нас повезли на Красную площадь. Сначала была экскурсия в Мавзолей, где ещё покоились тела Ленина и Сталина. Нас провели мимо вождей, мы благоговейно потаращили на них глазёнки. Потом нас выстроили в линейку, какой-то мужик с толстой багровой рожей рассказал нам про союз партии, комсомола и пионерской мелкоты, который олицетворяет галстук, и потом каждому из нас повязали свои галстуки какие-то парни и девчата из старших классов, вступающие в комсомол в тот же день – они как бы передавали нам эстафету.
