Перед возвращением в московское заточение она решила меня хорошенько отмыть, поскольку везти такого засранца в столицу не представлялось возможным. Осуществлять задуманное она отправилась в общественную деревенскую баню, там был женский день. Маменька меня растелешила, привела в моечное отделение, намыливала, тёрла грубой мочалкой, окатывала горячей водой – и так несколько раз, потом посадила на лавку и велела ждать, пока она помоется сама. Внимания на нас никто не обращал, брать детишек с собой в баню было делом обычным. Сидеть на лавке мне надоело, и я пошёл гулять по бане, в воздухе висел туман, было жарко, света было мало, стоял полумрак, но то, что я увидел, меня поразило. Кругом стояли, сидели, ходили, таскали воду в тазах, намыливались, обливались водой абсолютно голые женщины, при этом все они говорили друг с другом, перекрикивались из разных концов зала мыльной, хохотали, были слышны звуки плещущейся воды, стук тазов, шлепки по телу и босыми ногами по полу – в общем, стоял гвалт. Я ходил между ними и разглядывал, обнажённых женщин я видел впервые. Больше всего меня удивляла округлость форм, все они были какие-то выпуклые, бёдра, зады, груди, плечи, в одежде я этого не замечал у них. Потом оказалось, что волосы у них растут не только на голове, буйная растительность была под мышками и в низу живота, между ног. Слоняясь по залу, я остановился около женщины, ляжки которой выпирали вперёд, как два колеса, и стал разглядывать этот феномен. Тут она обратила на меня внимание, расхохоталась и крикнула: «Бабы, это чей оголец здесь шастает? Прямо в хавырку мне глядит, ох блудодя будет!» В мыльной возникло оживление, и посыпались комментарии и советы по моему будущему воспитанию в нужном русле. Мамуля вспомнила про меня, взяла в охапку и понесла одевать.
Второй раз в деревню я попал, уже будучи школьником. Нас с собой взял дядя Миша, мамин брат – старший из братьев, уцелевших на войне. Мне уже было лет восемь, дед с утра возил на телеге женщин на полевые работы и брал меня с собой. На обратной дороге он разрешал мне брать вожжи и управлять лошадью, я помогал ему чинить телегу, смазывал дёгтем колёсные оси. Когда он распрягал лошадь, чтобы отвести её на конюшню, мне разрешалось сесть на неё верхом и ехать до конюшни. С пацанами мы ходили купаться в конный пруд, туда иногда в жару запускали лошадей, что нас мало беспокоило, ходили в барский сад, в лес. И отсутствие горшка меня нимало не тревожило, это была другая жизнь.
Возвращались в Москву мы тоже с дядей Мишей. Был конец августа – уборочная страда, дед договорился в колхозе, что до железнодорожной станции нас подвезут на машине. Мы ехали в кузове грузовика, лёжа на зерне, дядя Миша крепко выпил на прощанье и всю дорогу широкими жестами сеятеля щедро горстями разбрасывал рожь или пшеницу – не знаю точно, что мы везли – по обочинам, витийствуя, что птичек надо любить, жалеть и подкармливать. Я, как примерный пионер-отличник, уговаривал его не разбазаривать народное добро, но безуспешно.
Как бы то ни было, мне больше нравилось проводить лето или на даче у бабы Гермины, или в пионерских лагерях, или в Москве с друзьями, так что после ни разу в деревню, на мамину родину, я не ездил. Интересно, что моей сестре там нравилось, и она туда ездила лет до семнадцати и даже обзавелась там кавалером, но это, как говорится, уже совсем другая история.
