Летом, когда это удавалось, меня с сестрой на пару мать пристраивала на дачу к бабе Гермине, но надолго бабуля нас в том возрасте, когда детишки требуют ухода к себе, не забирала. В школьном возрасте я там жил частенько и в дошкольные годы, судя по сохранившимся фотографиям, бывал, но не помню этого совершенно, как отрезало, бывал нечасто. Пару раз мать отвозила нас на лето на родину в Мордовию, в большое русское село Базарная Дубровка, к нашей второй бабушке Маше и деду Михаилу. В первую мою поездку я был ещё додетсадовского возраста и воспитания, что очень помешало моей адаптации к деревенской жизни. Дело в том, что баба Маша, удивительной доброты, простоты и такта русская женщина, готова была принять нас и на лето, да и, наверно, хоть навсегда, но не предполагала, что поначалу нам надо как-то помочь организовать нашу деревенскую жизнь. Сестра моя, поскольку была старше почти на три года, адаптировалась быстро, чего нельзя было сказать обо мне, хотя это касалось всего одного, но очень важного пункта. Дело было в том, что мать, привезя мой ночной горшок, по приезду вручила его бабе Маше, сказав: «Мам, поставь в сенях, он всё уже сам делает, ты вечером только проверь – если он дело сделает, выкинь всё и горшок ополосни». Бабуля заверила, что всё будет в полном порядке, но после отъезда маменьки, разглядев врученный ей предмет, поняла, что это полная блажь – гадить в великолепный обливной горшок, новенький, без единого скола, с ручкой и крышкой. И, как рачительная хозяйка, спрятала его подальше, справедливо полагая: куда он денется, славный её внучек – обосрётся как-нибудь, будь он здоровеньким. Так и произошло и происходило весь мой первый недолгий срок пребывания в селе Базарные Дубровки. В селе был наверно какой-то совхоз или колхоз, но я не помню, чтобы бабушка уходила куда-то на работу, скорее всего она была уже на пенсии по старости, но забот и работы по дому ей хватало на весь день с лихвой: корова, овцы, птица, огород, поэтому с нами она не нянькалась, да и не было в деревнях такой привычки – сыты, здоровы, и слава Богу. Утром она оставляла нам на столе кувшинчик с молоком, накрытый чистой тряпочкой, хлеб из сельской пекарни. Хлеб был каким-то очень грубым, на мой вкус, но голод не тётка, и довольно быстро я к нему привык. В обед и ужин помню кашу, как правило гречневую, с молоком по желанию. Изредка делала яичницу, пекла блины в сковороде на лучине и даже варила какие-то овощные похлёбки. В общем, от здорового деревенского питания моя пищеварительная система работала как часы, но я никак не мог найти горшка, а опорожняться сидя на корточках я не умел, точнее мне никто не показал, как это делать, а сам, видно, в силу природной дубоватости до этого не допёр. Поэтому я просто терпел сколько мог, по несколько дней, но в какой момент природа брала своё и я опорожнялся прямо в штаны, а так как бегать или играть в портках с таким «добром» было весьма неудобно, я просто снимал их и прятал под дом, а сам шёл просить у бабки другие штаны. Запас штанов быстро иссяк, и я остался с голым задом в самом прямом понимании этой фразы. К счастью, на мою удачу в деревню приехала мама – не помню: то ли навестить нас, то ли по какой-то надобности. Удивившись критике со стороны бабы Маши насчёт малого количества штанов, выданных мне на лето, она стала допытываться у меня, куда я их дел. Я молчал, как пионер-партизан на допросе, тогда она произвела шмон, отыскала мои портки под домом, тщательно изучила их и с удивлением спросила меня, что я такое вытворяю. Я ответил как есть, что без горшка я не могу. Она мне: «Так горшок же я привезла». Я ей: «Я не могу его найти». Тут она спрашивает бабушку: «Мам, а где горшок?» Бабуля ей в ответ: какой горшок, не помню, не знаю. В итоге горшок был найден, но, поразмышляв, маманя моя решила забрать меня в Москву.
