Вообще-то лето в дошкольный период было для меня не всегда самым радостным временем года, так как иногда матери просто некуда было меня деть, к бабкам своим я не мог поехать или по малости возраста, или потому, что некогда им было со мной вошкаться, или по каким-то другим причинам. Читать я ещё не умел, из игрушек у меня была только деревянная пирамидка с кольцами и кубики. Поесть мне, наверно, что-нибудь оставляли. Помню, слонялся по комнатам, смотрел в окно, пытался играть во что-то, бесцельно ходил, ходил, ходил по нашим комнаткам, что-то ныл себе под нос, разговаривал сам с собой. Очень тогда меня выручал наш балкончик: если там долго стоять, то можно было дождаться соседа или соседку и поздороваться, и тогда, если повезёт, то кто-то, может быть, со мной и поговорит. Иногда я залезал на кровать и засыпал, так быстрее проходило время. Надо сказать, что я в детстве был скрупулёзный аккуратист, никто меня к этому не понуждал и не приучал, но, забираясь на кровать, я ставил тапочки у кровати так, чтобы их носочки были строго параллельны линии кровати. Забравшись, я обязательно смотрел вниз, ровно ли они стоят, и если нет, то обязательно спускался вниз и исправлял недостаток. В один из дней, решив подремать и выполнив все свои манипуляции с тапками я по привычке посмотрел вниз и увидел, что из-под кровати на меня глядит какая-то рожа, остриженная «под солдата», с круглыми глазами. Я оцепенел от испуга, лёг, не дыша, на кровать и лежал так, пока не заснул. По теперешнему моему размышлению, я просто потихонечку сходил с ума. Мама, придя, показала мне, что под кроватью никого нет, и сам я глядел и видел, что там нет никого, и всё мне растолковали и я согласился, но… Но он же был. Ведь я же его видел, и ко всем моим бедам одиночества моего заточения присоединился страх, страх снова увидеть эту рожу. Потом я вспомнил, где видел эту страшную подкроватную рожу – в зеркале.
А от моей занудной аккуратности меня отучили в пионерском лагере. Как-то в столовке за завтраком один из пацанов, сидевший напротив меня, вдруг расхохотался и указал на меня пальцем: «Смотрите, как ест, даже губы не испачкал». Я, признаться, до этого никогда не задумывался, как я ем, испачканы ли у меня губы или нет, но, взглянув в его лицо, увидел, что у него они жирно смазаны сливочным маслом, которое полагалось с утра нам к манной каше: каждому выкладывали по маленькому прямоугольному брикету на кусочек белого хлеба, который всегда лежал на тарелке рядом с кашей. Поняв, что я веду себя как-то не по-пацански, с этого дня стал стараться есть так, чтобы не только губы, но и половина рожи у меня была в масле или на крайний случай хотя бы в крошках. И, надо сказать, изрядно в этом преуспел: до сих пор получаю от жены подзатыльники за крошки на столе и на полу.
