В октябре мне пришла повестка из военкомата, я-то, признаться, решил, что про меня совсем забыли, оказалось, нет, надо идти. В военкомате разрешилось всё просто – вручили направление на обследование меня на пригодность к военной службе в аттестованной московской клинике.
Вот тут я завибрировал: то, что три года назад не вызывало у меня никаких треволнений, сегодня серьёзно обеспокоило. Ещё бы, я был не тот развесёлый шлепок, готовый ввязаться в любой базар, кроме голодовки, – был, увы, уже женат, у меня рос сын, наконец, я учился на втором курсе одного из лучших вузов страны. Что будет, если оторвать меня на пару лет от семьи и учёбы, – потери по всем пунктам. Смогу ли я учиться дальше, сохраню ли семью – одни вопросы, вопросы без ответов, но главное – я просто не представлял себе, как я оставлю Людмилу с сыном одних, что она будет делать одна, кто ей поможет. Я понимал, что и моя мать, и тёща как-то посильно будут помогать, но… Но деваться некуда, надо было ложиться в больницу, и я, запихнув в сумку тренировочный костюм Георгия красного цвета, который был мне безмерно велик, заявился в клинику.
Поскольку больница была переполнена, меня положили в коридоре, и старшая сестра, пробегавшая мимо по коридору вечером первого дня моего там пребывания, вдруг остановилась и спросила меня:
– А ты с каким диагнозом лежишь?
– Да пока без какого-нибудь – я на обследовании, положен я от военкомата, чтобы у меня нашли какую-нибудь болезнь, которая ослобонит меня от непосильной мне в силу хилости солдатской службы.
– От армии косишь.
– Типун Вам на язык, женщина, я, может, последние денёчки коротаю.
– А я и думаю, от чего ты тут лечишь в спортивном костюме не по росту.
– Костюм выдали мне в секции физкультурников-дистрофиков, он один на всех, потому и такого большого размера и выдаётся по необходимости любому: кому на свадьбу, кому на первое свидание с девушкой, мне выдали, чтобы я в больнице не позорил родной туберкулёзный диспансер.
– Пошли со мной.
По дороге она растолковала, что у них на отделение только один санитар, есть санитарки, которым невмоготу таскать тяжёлые грузы, и если у меня есть мать, или сестра, или жена, или совесть и доброта, то раз или пару раз в день она меня будет привлекать в помощь их санитару за дополнительную порцию компота.
Я поинтересовался:
– А то, чего таскать-то, оно хоть чистое?
– Это будь уверен, всё промыто в лучшем виде.
Мы поднялись на лифте на несколько этажей, подошли к палате, возле которой стояли каталка и долговязый сорокалетний мужик в несвежем больничном халате, подойдя к которому, она сказала:
– Парень военкоматский на втором этаже лежит, обещает помочь, – развернулась и ушла.
Санитар взялся за ручки каталки и буркнул мне:
– Дверь подержи.
Я открыл дверь, санитар вкатил каталку в палату, проследовал за ним. Санитар подкатил каталку к одной из кроватей, я подошёл: на кровати лежал труп мужчины неопределённого возраста, стало понятно, какие промытые грузы нужно было помогать таскать. Что поделать, дело житейское, видно, гены матери – фронтовой медсестры – сработали, я не ощущал никаких отрицательных эмоций, работа есть работа, почему не помочь? Закинули труп на каталку, отвезли в морг. В морге санитар поднял ногу трупа под девяносто градусов вверх и резко повернул её вбок, труп слетел с каталки, как будто сам спрыгнул. Мне не однажды пришлось помогать этому санитару, и на второй день я ему сказал:
– Слушай, давай их как-то по-людски складывать.
– А на кой х…
– Мне как-то не по сердцу просто сбрасывать их на пол, а вдруг башка расколется.
– Двадцать лет скидываю, что-то ни одна не раскололась.
В итоге мы пришли к компромиссу: приподнимали тело над носилками и кидали плашмя на пол, он – за ноги, я – за предплечья, а дальше не его забота. А я уже у пола подхватывал голову и аккуратно клал её на пол. Какой-нибудь внятной мотивации своим действиям я привести не мог, да и сейчас её сложно подыскать и, наверное, не нужно. А санитару явно нравилось всё это моё действие, оно его развлекало, вносило какое-то разнообразие в его монотонный труд.
После прохождения всех необходимых процедур и сдачи анализов заведующая отделения вызвала меня к себе в кабинет и завела со мной туманный разговор:
– Вы знаете, в целом предварительная картина такова, что если у Вас и была бронхоэктатическая болезнь, то сейчас её скорее нет, видите ли, человеческий организм обладает способностью к регенерации. Но дело даже не в этом, у нас в клинике одна врач пишет кандидатскую диссертацию по бронхоэктатической болезни, ей необходимы развёрнутые рентгенограммы бронхов, нужно чуть побольше снимочков, чем в Вашем случае, если вы согласитесь на более развёрнутое обследование, то Вам от этого будет только польза, бронхи заполняются контрастным материалом, он содержит лекарства, помогающие при болезни. А вещество это безвредное – что-то вроде мела, Вы его через неделю откашляете, и всё пройдёт.
– Так Вы же утверждаете, что я здоров, а какая же польза здоровому человеку в таком случае?
