Промаявшись на работе весь следующий день, я решил проконсультироваться с кем-нибудь из ребят относительно того, что мне следует предпринять, выбрал парня, который, как мне показалось, также как и я, вряд ли является образцом для подражания, подошёл, познакомились, звали его Володька Александров. Рассказал ему, что произошло и что ожидать, Вовка меня не порадовал, сказал, что из-за такого письма может пострадать не только отдел, а вся служба главного конструктора, то есть отделов семь или десять. Стало понятно, что нарыв надо вскрывать, и чем раньше я это сделаю, тем лучше, и, напустив на физиономию печальную мину, пошёл сдаваться к Скворцову.
Григорий Дмитриевич услышал такую не благостную весть, подпрыгнул на стуле и, махая рукой в направлении зала, закричал:
– Знать ничего не хочу, идите там, там кому-нибудь расскажите, идите к Нине Витальевне.
Изображая всей фигурой вселенскую скорбь, я поплёлся к рабочему месту нашего парторга – Нины Витальевны Шеремецинской. История, которую я поведал, ей явно не понравилась, но она, за что я ей бесконечно благодарен, не стала вскрывать мне мозги, объясняя, каков должен быть облик советского инженера, а, детально расспросив меня об обстоятельствах происшествия, пристально посмотрев на меня, сказала:
– Имей в виду: кварталку тебе точно не видать. Ладно, пойду в отдел кадров, надо будет попытаться письмо перехватить, а то вся служба из-за тебя пострадает.
Уж какая там кварталка, как бы с работы не вышибли, в НИИТавтопроме мне, признаться, нравилось.
Через пару недель в обеденный перерыв в отделе собрали комсомольское собрание, на котором мне поставили марксистко-ленинскую клизму правильного поведения в неслужебное время. Больше всего неистовствовал какой-то замшелый дед-ветеран, который ушёл на пенсию лет двадцать назад, но был председателем совета ветеранов института и участвовал во всех показательных порках. Таков был порядок, и я смиренно вынес положенную процедуру.
В конце квартала меня привели на ковёр к главному конструктору. Руководитель наш, выслушав мою историю, сказал:
– Понимаю, у друга сын родился, да ещё при таких обстоятельствах, не откажешься, но почему вы просто в ресторан не пошли?
– Да нам это как-то не по карману.
– Что вам, в ресторан накладно по случаю праздника сходить?
– У меня зарплата сто сорок и жена не работает, сидит дома с маленьким ребёнком.
Полемика наша вызвала оживление среди сидящих членов комиссии, состоящей из профоргов и парторгов отделов, входящих в службу главного конструктора, кто-то его спросил:
– А Вы сами-то в ресторан частенько ходили в студенческие годы?
– Да какие рестораны, в общаге наварим картошки, селёдки купим, если деньги есть, а нет – так под солёные огурчики.
Тут про меня забыли, и все с воодушевлением стали вспоминать, как они проводили время в молодые годы. Первым спохватился, как и положено, главный конструктор и, чтобы закончить процедуру выволочки на правильной ноте, сказал:
– Ну, ладно, вот ты мне скажи. Скоро майские праздники, как ты собираешься их провести?
Было понятно, что все ждут от меня горячих заверений, что теперь-то я ни в жисть, никогда, ни грамма. Все поймут, что я вру, но всех это устроит. Скажешь, чего все ждут, и иди себе, вроде бы отмылся. В душе будет гадостное чувство, но ничего, один раз не пи…орас. И я понимал, что надо сказать, но не смог себя побороть и ответил:
– Ну, вот представьте, сдадим сессию, ребята соберутся, пойдут отмечать. Может быть, почти вся группа, и что же я? Пойду, конечно.
Главный конструктор посмотрел на меня с некоторой оторопью и сказал:
– Ну, вы хоть постарайтесь не попадаться.
– Обещаю – больше никогда.
– Ладно, иди работай.
История была закрыта, вернувшись в отдел, я стоял у кульмана, что-то чертил, когда ко мне подошёл наш профорг, бывший на комиссии. Улыбаясь, он шепнул:
– Слушай! Тебе через пару месяцев надо выпить где-нибудь и снова в ментуху загреметь.
– Зачем?
– Главный сказал: «Интересный парень. Толковый, не врёт. Не боится сказать, что думает, с такими работать приятно. Надо присмотреться к нему». Так выпьешь – снова к нему на разбор попадёшь, глядишь, и присмотрится, двинет тебя куда-нибудь.
***
Летом мама уехала на родину к своей крёстной и вернулась счастливая, с ведром топлёного сливочного масла и с бабой Настей, которую по инерции тоже все звали крёстной. Она рассказала, что приёмная дочь крёстной и её мужа дяди Паши уговорила их продать дом и переехать в Москву, где родители будут жить с ней, но пока она взяла к себе отца, а крёстная временно поживёт у нас. Баба Настя стала жить с нами, привыкала к городской жизни, адаптация её проходила непросто, иногда возникали проблемы.
Первая возникла примерно через неделю, придя домой после работы, я обнаружил, что наша входная дверь расколота примерно посередине сверху донизу. Левая половина была надёжно закрыта на замок, но, толкнув правую половину, я беспрепятственно проник домой, прошёл на кухню, где хлопотала баба Настя.
