По приезду мы показали ей, как пользоваться водой, это не вызывало у неё никаких проблем до тех пор, пока однажды днём не отключили воду. В будний день мы на работе, баба Настя открыла кран, смотрит, а воды нет, ну и стала крутить-выкручивать кран до конца, пока не докрутила до упора. Смотрит – вода так и не появилась, решила дождаться нас. Часа через два дали воду, а напор воды у нас был таков, что раковина не справлялась, и вода, заполнив раковину, полилась на пол. Крёстная стала закрывать кран, но она, по всей видимости, забыла, что выкручивала его минуты три, поэтому, покрутив его и увидев, что вода льётся так же интенсивно, она стала крутить его в другую сторону, раскручивая, затем снова закручивая, и в итоге, поняв тщетность своих усилий, выбежала на балкон и стала кричать:
– Караул, караул.
По счастью, во дворе, как всегда в летнюю пору, мужики резались в домино, увидев, что в пятом подъезде на шестом этаже кто-то хочет укокошить бабку, примчались к нашей квартирке, стучат, звонят, а маменька так, на всякий случай, бабулю заперла и ключ ей не оставила, ну и за дверью только бабка, уже полузадавленная, еле хрипит:
– Караул, караул!
Понятное дело, надо бабку спасать, стали выбивать дверь. Двери у нас были будь здоров, массивные, но с какого-то раза смогли – раскололи её к чёртовой матери. Вбегают.
– Что случилось, где эти гады?
Бабка еле хрипит – голос-то сел, на ванную показывает. Ну, они в ванную, кран закрыли и снова:
– Так что произошло, бабуля?
– Ой, внучки, спасибо. Кран не могу закрыть.
– Аааа, да не за что, обращайся, если кто обидит, – и пошли доигрывать.
Позвонил матери, рассказал ей, она договорилась на заводе, вечером дверь сняли и отвезли в столярный цех на ремонт. Дверной проём завесили байковым одеялом и так прожили три дня, пока дверь ремонтировали и она просыхала после склейки. По ночам я на всякий случай спал в коридоре перед дверью.
Баба Настя переживала, да ведь дело житейское, что поделаешь, мы с матерью пытались успокоить её, поддержать, её, по сути, против её воли выдернули из привычного быта, уклада, попросту развели, а человек немолодой, нужно время, чтобы обвыкнуться.
Потихоньку крёстная привыкла, как все женщины, любила посплетничать – рассказывала мне по секрету нюансы истории моего появления на свет, про то, как мама попала на фронт, про моего отца.
Бабка она была норовистая, и у нас иногда возникало недопонимание от того, что мы просто не представляли, что для неё хорошо. Бабусе было под восемьдесят, мы сглупа решили, что ей нужно диетическое питание, и Милка варила специально для неё бульоны, готовила какие-то обезжиренные блюда, но однажды крёстная во время обеда схватила тарелку с бульоном, вылила его в помойное ведро и закатила лёгкий скандальчик, заявив:
– Ишь какие, на моём маслице жарите, парите, а меня водой кормите.
Милка вздохнула свободнее – у неё пропала нужда напрягаться с бабкой в части персональной готовки, разобрались, престали готовить ей отдельно.
Через пару дней, вернувшись вечером с работы, выходя из лифта, обнаружил какого-то старика, сидящего на ведре для пищевых отходов. В те годы была такая практика – пищевые отходы выбрасывали в ведро, стоящее на площадке межэтажной лестничной клетки. Раз в день уборщица забирала их, свозила на лифте вниз, где их принимала специальная машина. Говорят, что их отвозили в подмосковные комплексы для откорма свиней. Присмотревшись, узнал дядю Пашу, мужа крёстной, я видел его, когда гостил в деревне у своей бабушки.
– Дядь Паш, ты чего здесь сидишь, почему в квартиру не зашёл?
– Да мне нормально, Настьку позови.
– Давай вставай, пошли.
Помог ему подняться, почти силком затащил его в квартиру.
– Баб Насть, смотри, какой у нас гость, давайте чай пить.
Дядя Паша был удивительно красивым стариком: рослым, широкоплечим хорошо сложённым, видно было, что, несмотря на некоторую возрастную негибкость, в нём ещё играла силёнка. Сначала я любовался ими – баба Настя ворчала на мужа: как так, он наносит визиты без согласования с ней, но и видно было, что она рада видеть его, и он глядел на неё, не отрываясь, какой-то свет появился от их случайных прикосновений, когда он принимал из её рук чашку чая или вазочку с вареньем, оставив их беседовать на кухне, я ушёл, меня переполняли, душили гнев и возмущение – зачем надо было разрушать нормальный деревенский быт, двух ещё вполне крепких стариков, да ещё по физическим кондициям не стариков, а пожилых людей, разъединять их, проживших семьдесят лет бок о бок. Меня гневило всё в этой истории, и то, что моя мать, пусть опосредованно, но тоже как-то участвовала в этом, меня просто прибивало. Вечером я всё это ей и высказал.
Всё оказалось хуже, чем я себе представлял. Дочка их приёмная была запойно пьющей, пропив деньги за дом, она поняла, что старик родитель мешает ей жить так, как она хочет, отвезла его на родину и там сдала его в дом престарелых, поскольку более жить ему было негде. Баба Настя, узнав это, затребовала, чтобы её отвезли к её мужу в дом престарелых, что дочка их и сделала, где они угасли года за два.
