«Господи, только бы он сейчас не стал развивать эту мысль дальше, — взмолилась я. — Я не готова признаться в этом даже себе!»
— Значит, — начал Кирилл Михайлович осторожно, — ты просто пытаешься отморозить уши?
— Я спасаю их брак. И всегда так делала. — Гнев закипал все сильнее, я понимала: еще чуть-чуть и плотно закрытую крышку сорвет. — Зря я пришла. Я уже давно ничего от себя не прячу. Мне не нужно это озвучивать.
— Разве твой алкоголизм не заявление? Может, безопасней высказать протест словами?
Я стала болтать ногой. Невольно голова повернулась к дверному проему, в «личное пространство» Кирилла Михайловича, где у него стояли рабочий стол, тахта, и имелась туалетная комната с душем. Все казалось, что оттуда сейчас кто-то покажется. Может, это мое чудовище намеревалось утащить меня с собой в темноту?
Я хлюпнула носом и утерла влагу с щеки.
— Единственная роль, которую я примеряла на себя все детство, это роль будущей жены и мамы. Пока папа занимался бизнесом, а мама чужими детьми, я варила нам ужины, мыла полы и сидела с сестрой.
Он хмыкнул.
— Проблема в том, Кирилл Михайлович, что мама сделала меня соучастницей. В их гребаных разборках. — Мне не хватало воздуха, и я остановилась для передышки. — Я стала третьей в их войне.
— Хорошо. И за что воевали?
— Да все просто! — Я едва не выпрыгнула из кресла. — Мой папа — кобель!
Слово сорвалось с губ как оголодавший пес с цепи.
— Всегда, сколько я себя помню, у него была любовница. Не просто секретарша или какая-то блядь. А самая настоящая вторая жена. Знаете, что я вам скажу? — Я ткнула пальцем в терапевта, будто во всем он виноват. — У него помимо нашей семьи есть еще две. В одной маленькая девочка-пятилетка. А во второй взрослый парень, младше меня всего на два года. — Я всплеснула руками. — И он даже не подозревает о моем существовании. Представьте? У меня есть брат, который не знает ни обо мне, ни о Лене. Я видела его. Этого парня. Он работает барменом в кафешке, он мне даже кофе сварил!
Мое лицо сжалось, словно лопнувший воздушный шарик, я уткнулась в ладони и разрыдалась. Хотя еще очень давно, в тринадцать, твердо решила, что не пролью ни единой слезы.
В правую ладонь легло что-то мягкое и тонкое — Кирилл Михайлович вложил салфетку.
— Воды? — Он протянул стакан.
Я выпрямилась. Меня трясло от конвульсивного всхлипывания. Он мягко заговорил:
— Неправильно, когда один из родителей вступает в противоборство со вторым и берет в союзники ребенка. Здесь и обсуждать-то нечего. Все однозначно. Как ты и сказала, тебе пришлось стать папе женой.
— Так и есть. Иногда мне кажется, что он смотрит на меня так же как на нее. Как на собачонку, которая гавкает, но не смеет уйти от хозяина. В ссоре он даже говорит нам одни и те же фразы. Это какой-то дебилизм.
Я смачно высморкалась, затем попыталась сделать глоток, и чуть не захлебнулась из-за спазма в горле.
— Да плевать. Я пью, потому что мне нравится. Так я чувствую себя лучше. Да. Я становлюсь свободной. А главное — я больше не тревожусь без повода. С детства я жила в Аду. Я всегда была загружена, серьезна, грустна, послушна. Из меня сочилась тревога. Я тревожилась при мысли, что папа не задержался на работе, а уехал к любовнице. Значит, мама будет плакать. Тревожилась, что суп недостаточно вкусный. Что пол не помыт. Что опоздаю в школу. Что уже опоздала в художку. Что завтра контрольная.
— Правильное исполнение ритуалов должно гарантировать, что папа останется с вами, — констатировал факт Кирилл.
— Да. И я всегда всем уступала. Сказать «нет» — для меня сродни смерти. Я должна быть удобной, или никто меня не полюбит. Все хвалили меня, какая ответственная, послушная, какая взрослая! Взрослая девочка! Абсурд! А потом меня как иглой пронзило! Да я же терпила! Безмолвная овца! Да из меня выйдет отличная женушка-наседка. Да я не против. Должна же я хоть на что-то сгодиться. Хотя бы улучшить демографию в стране. Но ведь я же превращаюсь в свою мать. Мой муж точно так же станет мне изменять. А я терпеть. Я правильно рассуждаю?
— Хочешь сказать, ты решила отринуть образ матери? Потому что для ребенка он не по плечу. И окунуться в полную свободу. Выпустить детскую спонтанность.
С минуту я обдумывала сказанное им.
— Звучит красиво. Да. Я бы сказала, так и обстоит дело.
— А я бы сказал, что это безразличие. Запустили эту программу твои родители. Им безразлична ты сама, как личность. Я вижу, что ты перенимаешь их отношение. Сама к себе ты относишься безразлично.
— Плевать, — сказала я и осознала сказанное.
— Безразличие вкупе с инфантильностью большая преграда к балансу. В детстве ты надела на шею камень, как Аленушка, а теперь нацепила воздушные шарики. Тебя вот-вот унесет ветром.
Я рассмеялась нервическим смехом.
— Выпей воды, — попросил Кирилл.
Я наконец смогла нормально попить и спросила, почему он еще и инфантильность приплел.