— Это Влас ввязался, а мы были так… свидетели! — вставил Георг. — Я как вспомню, что он вытворял перед этой престарелой золочёной матроной, так восторг и священный трепет перехватывает моё горло. Брависсимо! Я в офсайде против такого мастерства.
— Влас — игрок высшей категории. Сеть магазинов ювелирки того стоила, не правда ли? А где сейчас мадам Расстегаева?
— Без понятия, — высокомерно дёрнув верхней губой, ответил тот, кого называли Власом. — И мне это не интересно. Мне, правда, тогда от отца влетело. Он оказался слишком щепетилен. Таким образом активы не наращивают, видите ли. Но ведь принял «Голди», не подавился и не поморщился… а вы развлеклись.
— Мы? — розовощёкий Георг аж подпрыгнул. — А ты нет?
— Что уж тут весёлого? Разве только азарт! Я привык побеждать, а она в какой–то момент рефлексировать начала. Дескать, как так, тебе двадцать пять, а мне сорок пять, ты не можешь меня любить, и бла–бла–бла… энд габидж! Но прозрения хватило на пару дней… — тот, которого называли Власом, самодовольно улыбнулся.
— С твоими данными это наверняка было нетрудно: одинокую, уставшую без ласки бабёнку, которая хоть сорок пять, но ещё ого–го, охмурить и расплавить, — с неприкрытой завистью протянул Георг.
— Внешность ничто! — безапелляционно заявил брюнет. — Вон Дэн у нас тоже красавчик, но в подобные игры не ввязывается. Однолюб!
— Мы с тобой не сравнимся, оставь себе лавры победителя, — помрачнел блондин. — Хотя я, конечно, согласен с тобой. Внешность — это полдела. Даже четверть его. Наш Влас — диктатор, сталь, чёрт, харизма. Задушит любого! Не шантажом, так силой, не убеждением, так лаской!
— Любого? — Темперамент Георга не давал ему вальяжно развалиться на кресле. — Ну–ну… не обобщайте, господа аристократы! Оглянитесь. Вон знатные мужички–дальноёбщики. — Влас на этом месте поморщился. — Да похеру им ваша харизма, обаяние и стальной взгляд: обложат, обоссут и рыгнут в харю. Вот и всё приручение!
— Зачем мне обольщать или приручать дальнобойщика? — Весь вид брюнета выдавал нарастающее раздражение: кто–то осмелился сомневаться в его способностях? — Какая от этого польза делу? Одна вонь.
— Ну… почувствовать себя творцом нового человека.
— Мне это неинтересно! Могу взяться только за неслабый кон.
— Георг, ты опять его подначиваешь! — возмутился Дэн. — Что за детство! Вам же не по восемнадцать лет! Это ты тогда Никитку дрессировал, влюбил в себя заморыша на спор, но ведь эта блажь, как юношеские прыщи, должна уже пройти! Ты такой контрактище подписал, обвёл «Эль–банк» вокруг пальца, нигде не накосячил, тебе запросто генеральную забабахали. Всё! Веди проект дальше, тебя отец хоть завтра в своё кресло пересадит! А тут кого–то приручать! Время, что ли, есть на это? Да ещё и дальнобойщика!
— Шутка же! — почти ласково улыбнулся кареглазый Влас. — Никого я не собираюсь приручать. Это Никитку я на слабо дрессировал. Сейчас мне мало морального удовлетворения. Ты прав, я уже не тот. Просто сволочь превратился в меркантильную сволочь. Давайте–ка лучше обсудим, как бы обойти америкосовский налог на спот–операции. Что думаешь, Дэн?
Молодые люди, казалось, тут же переключились на учётные ставки, фьючерсы, дисконтирование, условия клиринга и лопоухость иностранных партнёров, не привыкших вести дела нечисто, однако всё–таки было заметно, что Георг (он же Гоша Доронов, он же Гога–болтун, они же Георгий Валентинович — начальник отдела рисков «Северин–банка») погрустнел. Он любитель полюбоваться и понаблюдать за блистательными спектаклями, что разыгрывал Влас, манипулируя людьми, добиваясь от них невозможного. Все эти спектакли ради контрактов и соглашений изрядно надоели, хотелось «мяса», желательно с кровью. Поэтому подстрекатель, обнаружив, что Власа на слабо не развести, а ставить на спор милые сердцу авто, что горделиво блестели глянцевыми боками в его многофункциональном гараже, он не желал. Был уверен, что Северинов выиграет любой спор. Ожидание окончания мойки и сушки автомобилей за пустыми уже тарелками и под нудные деловые разговоры топ–менеджера банка отцовского имени и управляющего юридического отдела становилось тягостным, пышущему темпераментом Георгу хотелось чего–нибудь новенького. Он, перехватив у Власа стакан с чуть пригубленным виски, принялся разглядывать простолюдинов за другими столами. Георг и заметил первым этого ниочёмыша.
