Охранник Фёдор Ильич открыл рот от такой картины. Он тут со дня сдачи–заселения работал, всех именитых жильцов знал как облупленных. И Власа Северинова все пять лет существования дома воспринимал как человека исключительно педантичного, корректного, здравого, трезвого, расчётливого. Одним словом, нечеловек — перфекционист. Даже когда к нему приезжал его отец, большой, с виду простой человек, было не очевидно, кто из них настоящий хозяин «Северин–банка». Григорий Тимофеевич всегда много разговаривал с простыми смертными, не упускал случая какую–нибудь прибаутку ввернуть, бывало, что и подшофе приезжал к сыну, тогда вообще искрил юмором. Охранник ни разу не видел, чтобы этот олигарх был в плохом настроении, или по телефону кого–нибудь отчитывал, или просто погружённый в свои думы прошёл бы мимо не поздоровавшись. Младший же Северинов всегда холоден и строг, тут и не понять, хорошее настроение или плохое. Он всегда с телефоном, туда приказывает, жёстко «неткает», иногда рявкает, шипит. Младший Северинов — страшный человек. На нём ни пылинки, ни эмоции, ни слабости никакой не замечено — не прилипают они. Им страшно. Всегда свежая стрижка, всегда брит, никогда пьян, редко в благостном расположении. Спина прямая, подбородок вверх, губы сжаты, в «здравствуйте» нихрена нет пожелания здравствовать. Лучше бы хитромудрый папаша его здесь жил. Младший Северинов не приводит девах, не устраивает шумных вечеринок, не празднует дней рождения. Утром в девять (и ни минутой позже–раньше) в банк, вечером в девять (ни минутой позже–раньше) с работы. Все поводы для сплетен и пересудов (а ведь они по–любому должны быть) где–то далеко, за чертой периметра их элитного дома.
И вот оно! Влас Северинов приехал на своём уникальном авто, как всегда агрессивно уткнувшись в сантиметр воздуха у стены. И сначала вроде всё как всегда — вышел, легонько кивнул Фёдору Ильичу в знак приветствия, тут же прижал к уху телефон, ответил кому–то за километры:
— Достал! Завтра расскажу. Может быть.
Потом обошёл машину, и дальше чудеса. Влас с заднего сидения вытащил полуживого парня. Факт, житель замкадья. Губы в крови, сам весь сине–зелёный, одежда бомжовско–пижонская, грязнущий, пьянущий. Парень буквально висел на руке Северинова, с его разбитой губы свисала колоритная слюна.
— Эм… — сказал охранник, не найдя нужных слов.
Влас поволок бомжа мимо поражённого мужчины в форме. Прямо к лифту на свой «бельэтаж», к небожителям. Фёдор Ильич только крякнул, да так и остался возле суперкара недвижим. Картина «Не ждали?».
Шикарная квартира встретила двоих насторожённо. На чуждый элемент в виде пьяного–сраного Славика недоуменно взирали хай–тековские столбы–лампы, рельефный потолок волнами, ряд уродцев–бонсай в красных круглых горшках, гигантский аквариум с величавыми красными карпиками и чёрные африканские статуэтки, которые танцевали, били в тамтамы, охотились и печалились вдоль длинной стены коридора с нижней подсветкой. Влас швырнул ключи, кожаную папку, телефон–лопату на ложе чёрного столика, стянул умело пиджак, аккуратно примостив его на авангардной пустующей вешалке, и потащил провинциальное чучело в ванную комнату. Сначала нужно отмыть!
Если бы Славик мог соображать, он бы, безусловно, оценил всё то техническое великолепие и дизайнерские изыски этой комнаты, где округлая ванна возвышается на подиуме, а рядом с ней на стене окно на улицу. Лежишь, ощекотанный пузырьками, и любуешься миром с шестнадцатого этажа! А вокруг ароматы: имбирь, ройбуш, иланг–иланг (и много других буржуазных слов), на стене серебряные полосы дождя — нарисовано очень натурально, снизу выступ с кустиками лилий, на полу не ковёр, а травяной газон… Всё приспособлено для развития классовой ненависти. И даже унитаз пусть и не золочёный, но как–то по–аристократически бел и свеж, ароматизирован и вежлив. Но Славик этого не видел. Шары залиты, соображаловку «укатали крутые горки» и плавный ход «Астона».
