– Все правильно, Юрий Васильевич. Наш убийца не будет выставлять трупы. Он для этого достаточно умен и осторожен. Я не исключаю, что он ранее судим, возможно, тесно сотрудничал с правоохранительными органами и поэтому хорошо знает эту работу.
– Тогда, чем ты объяснишь, что он убивает периодически. Это с чем-то связано? Что по этому поводу говорят ученые мужи?
Абрамов усмехнулся, так как не ожидал, что этот вопрос вызовет у него такой интерес.
– По признанию серийных убийц, после совершения очередного убийства они не испытывали какой-то эмоциональной разрядки. Многих, наоборот, охватывало чувство безнадежности и бессилия. Кто-то из них следит за расследованием этих убийств, а некоторые нередко участвуют в операциях по поимке себя в качестве добровольного помощника. Отдельные не интересуются расследованием, считая, что они надежно спрятали тело жертвы.
– Ты знаешь, о чем я подумал, слушая тебя? Если ты окажешься прав, то нас ожидает не совсем хорошее будущее. Пока мы на него выйдем, он убьет многих, ни в чем не повинных людей.
Он посмотрел на Виктора и, закурив сигарету, произнес:
– Я бы хотел, чтобы ты продолжал заниматься этой проблемой наряду с другой. Она сейчас достаточно актуальна, просто держи руку на пульсе.
– Я понял вас, Юрий Васильевич. Но я боюсь, что у меня возникнут большие неприятности с моим начальником отделения.
– Это не твое дело. Я сам решу с ним этот вопрос.
– Тогда я готов заняться этой проблемой.
– Вот и хорошо, иди, работай.
Абрамов встал из-за стола и направился к двери
Вторая часть
Шел февраль 1982 года. Сергеев проснулся от шума, доносившегося из кухни. Он открыл глаза и посмотрел на настенные часы. Они показывали начало девятого утра. В доме было прохладно, и поэтому ему не хотелось вылезать из теплой и мягкой постели. Он полежал еще минут пятнадцать, наслаждаясь этим теплом, а затем, откинув одеяло в сторону, сел. Нащупав голыми ногами стоптанные домашние тапочки, он надел их и направился на кухню.
–Завтрак готов? – поинтересовался он у сожительницы.
– Да, готов. Иди, умывайся, я сейчас тебе положу мяса.
Он вышел в прихожую, откуда через минуту донесся шум льющейся воды. Умывшись, он сел за стол и, взяв кусок хлеба, приступил к завтраку. Он любил эти ранние зимние часы, когда никуда не нужно было идти. Разрезая ножом большой кусок мяса, он невольно наслаждался жизнью. За окном протяжно и зло выла вьюга, заметая чьи-то следы, оставленные на снегу, а здесь, в его доме, было светло и тепло.
– Мадина! – обратился он к сожительнице. – Как у нас с мясом?
– Ты что, сам не знаешь, загляни в холодильник, – произнесла она, наблюдая, как он ест.
Вот уже около года, как она перебралась к нему жить. За это время она всего лишь два раза навещала своего сына, которого оставила у матери. Сначала ее тянуло домой к ребенку, но она пересилила себя и теперь уже не испытывала никаких материнских чувств к мальчику. Последний раз она видела сына перед Новым годом. Она зашла домой: на диване сидела мать и что-то вязала из шерсти. Увидев полупьяную дочь, она бросила вязать и, отложив клубок шерсти в сторону, поднялась с дивана.
– Тебе что здесь нужно? Ты зачем сюда пришла? – спросила она грозно.
– Не кричи! Я что, не имею права пообщаться со своим ребенком?
– Трезвой нужно приходить, а не пьяной. Ты посмотри, на кого ты стала похожа? Я еще тогда говорила, что он тебя до добра не доведет!
– Не лезь в мою жизнь. Как хочу, так и живу. Где ребенок, я хочу его видеть! – произнесла Мадина и, оттолкнув мать в сторону, попыталась пройти в спальню.
Мать, словно коршун, набросилась на нее сзади и, вцепившись руками в головной платок, потащила ее обратно из спальни. Они схватили друг другу за волосы и стали, молча, бороться, стараясь не шуметь. Неожиданно они остановились. В дверях спальни стоял ребенок, щурясь от яркого электрического света. По всей вероятности, он проснулся от шума и вышел посмотреть, что творится в зале.
– Сынок, это я – твоя мама. Иди, ко мне! – произнесла Мадина и протянула к сыну руки.
Однако мальчик, словно, не замечая ее рук, прижался к ногам бабушки и со страхом смотрел на раскрасневшуюся от борьбы, растрепанную женщину, назвавшуюся почему-то его матерью. Он громко заплакал.
– Уходи, чтобы я тебя не видела, – произнесла мать, указывая рукой на дверь. – Где пила, туда и иди. Не пугай ребенка. Вот протрезвеешь, тогда и приходи.
Мадина сунула руку в карман и, достав оттуда сломанную плитку шоколада, положила ее на стол. Еще раз, взглянув на плачущего сына, она вышла из дома.
***
Сергеев очнулся от толчка в бок. Открыв глаза, он увидел стоявшего в дверях контролера, который громко выкрикивал его фамилию. Он быстро вскочил с койки и чуть ли не бегом бросился к двери.
– Спишь? – громко спросил его контролер и под смех камеры сильно ударил его по спине резиновой дубинкой. – Выходи!
Он, молча, довел Алексея до дверей кабинета и, приоткрыв дверь, втолкнул туда. За столом сидел знакомый ему майор и разливал по кружкам крепкий черный чай.
– Проходи, Аллигатор, – произнес он. – Присаживайся, попей чая.
