Из путанного его рассказа Егор усвоил, что перепуганная торговка застращала заведующую столовой, та — заводское начальство, и волна докатилась аж до соответствующего отдела ЦК КПБ. Ненарезавшую огурцы освободили от любой ответственности подчистую, начальник отделения ОБХСС лично извинялся, пообещал ей смешать Цыбина с навозом и распределить по поверхности Беларуси очень тонким слоем, во что не сложно поверить — он обожает выполнять подобные обещания.
Лёха спросил о главном:
— Палку из отчётности сняли?
— Да ты что?! Она давно суммирована с другими показателями по УВД города и ушла в республику. Проще памятник Ленина от Дома правительства убрать, чем эту палку.
— В семилетний план поимки хулиганов и бандитов я ведь тоже внёс свой очень скромный вклад, — процитировал Егор.
— Что за хрень? — простонал Цыбин. — И кто ты вообще такой?
— Не хрень, а песня Высоцкого. И я не хрень, а практикант из следственного отделения. День рождения у следователя, скинулись на 30 рублей.
— Если и ты будешь подкалывать огурцами, сам пойдёшь покупать продукты. Лёха! В руках он на тридцон не утащит. Я позвоню в «Верас», а ты давай, найди ему колёса… Стой! — опер протянул Егору пятёрку. — Заодно купи мне бутылку водки и чего-то закусить. У меня проводы звёздочки с погона. Говорят — лишняя. Утоплю её в водке нахрен…
Странно, что опять «Верас». Будто кроме него других гастрономов в районе нет, удивлялся Егор, шагая за Лёхой к Папанычу. Лейтенанта занимало другое.
— Не верю, что звезду долой. Вот выговор — как с куста. Потом снимут взыскание. Откуда начальник отделения ещё одного такого находчивого найдёт? «Преступно ненарезанный огурец!» За одну фантазию орден надо.
Папаныч обнаружился у себя за чтением газеты «Советский спорт», что-то там выиграли наши боксёры, потому был благодушен и не отказал в машине — ни сейчас, ни на вечер.
По сравнению с вылизанной «Волгой» КГБ этот тарантас удивил Егора хотя бы тем, что завёлся и поехал. Чудо прибалтийской промышленности имело год выпуска, по словам водителя, пятьдесят девятый, и каждый прожитый из них с болью отдавался скрипами кузова, стуком подвески и кашлем движка. Печка практически не работала, и шофёр, разогревая лобовое стекло дыханием матерных слов, свирепо тёр тряпкой изнутри.
У магазина застыл пяток машин, включая белую «шестёрку» Инги и вишнёвую Бекетова. Переднеприводные ВАЗ-2108 ещё не появились, ожидались «семёрки», считавшиеся самыми престижными из «Жигулей».
Егор прикинул: если Бекетов выехал в Москву после 14–00, сделал там какие-то дела, и, не потратив ни минуты на отдых, только на заправки, понёсся назад и приехал утром, истратив на всё про всё не более 19 часов… Не на «Хонде», а на заднеприводном тазике с болтами, без ABS, по зимней дороге! Он — нереальный ас. Просто highway star, звезда автострады, как в песне Deep Purple. Или что-то там не так.
Водитель «РАФика» немедленно открыл капот своего пепелаца, езда на расстояние в три километра от Инструментального переулка до «Вераса» требовала, наверно, профилактики и мелкого ремонта, чтоб он выдержал обратный путь.
Егор отправился в гастроном, где отыскал заведующую и вручил 35 рублей, озвучив заказ. Пятёрку она вернула, поскольку Цыбину за что-то якобы должна, и попросила обождать минут десять.
Проще всего время было скоротать в комиссионке.
Зинаида Прокофьевна сразу узнала парня.
— Заходите! — на полтона тише: — Югославские сапожки завезли, могу провести по директорской цене, 60 рублей. Меряйте!
— Я тут по поручению… Не успею мотнуться в сбер.
— Ну вы хоть посмотрите, молодой человек. Понравится — отложу.
Отвязаться было невозможно. А надев — не хотелось снимать. Сапоги были настолько мягкие, что прекрасно налезли без застёжки. Старые от прежнего Егора, потёртые, едва ли не вслух скулили: ай-ай, теперь выбросишь нас, хозяин, после стольких лет верной службы…
Паузу его колебаний Зинаида Прокофьевна использовала по-своему. Наверно, и примерку обуви затеяла ради неё.
— С Ингочкой нашей вы общаетесь?
— Она сказала, что до первого февраля будет сильно занята по работе. У меня есть её телефоны.
— Мне почему-то кажется, что вы недостаточно со мной откровенны, — заведующая хохотнула, и золото на ней звякнуло, как висюльки на хрустальной люстре, если их задеть. — Ингочка права. Директор наш строг. А как из Москвы приехал, вообще на всех зверем смотрит. Узнает, что Ингочка личную жизнь наперёд устраивает — разорвёт её. Вы уж потерпите, она точно не против, чтоб вы звонили… Но с первого февраля её телефоны поменяются. Новые я буду знать.
Она подмигнула, и Егор понял, что золотоносная — последняя из тех, к кому бы он обратился. Тётку распирало от любопытства.
И одновременно не хотелось упускать сапоги. Уйдёт Инга, без Цыбина ничего здесь не купишь со скидкой. А быть ему обязанным — придётся идти навстречу операм в каких-то махинациях ОБХСС.
Он принял решение.
— До пяти обернусь и выкуплю. Идёт?
Заверенный, что не поздно и завтра, Егор вернулся в гастроном. И офонарел.
