Этот смех и правда был каким-то абсурдным, происходившим из глубины подсознания и совершенно неконтролируемым. Впадая в это состояние, он мог трястись от хохота и десять, и двадцать минут. Постепенно смешливый вирус начинал щекотать соседей по партам, первым из которых был Миша, и спираль всеобщего веселья раскручивалась всё сильней.
– А помнишь, – говорил Михаил, – как ты, негодяй, осрамил меня перед профессором Коровиным?
И не произнося больше ни слова, они опять начинали смеяться, со звоном роняя на пол вилки и настораживая людей вокруг.
Профессор Коровин преподавал русскую литературу и слыл человеком строгим. Как-то, прогуливая его лекцию, Михаил и Кирилл решили показать свою дерзость всему курсу и прямо во время занятий заглянули в ту самую аудиторию, где сейчас преподавал Кирилл Эдуардович. Они тихонько открыли дверь, поднялись на пару ступенек и оказались на глазах у всего курса, но за спиной профессора, стоявшего лицом к студентам. Миша зашёл первым и немного выглянул из-за угла, а находившийся сзади Кирилл в это время протяжно замычал. Коровин в бешенстве оглянулся и увидел смотревшую на него физиономию Михаила, от неожиданности и ужаса вытаращившего на профессора и без того выразительные глаза.
Аудитория взорвалась неудержимым хохотом, потому что видела не только самого Михаила, но и того, кто опозорил его в глазах будущего экзаменатора, но при этом остался в тени своего друга.
– Ты! Просто! Подставщик! – захлёбываясь смехом, Миша говорил отрывисто.
– Да я же любя!
– Любя?! Я полгода сдавал ему экзамен!
Иногда смех зарождался и вовсе без всяких причин, стоило только Кириллу и Мише взглянуть друг на друга. От одного этого взгляда внутри могла сработать какая-то смехотворная пружина, и они начинали безудержно ржать, втягивая в этот вихрь и всех остальных. Некоторые преподаватели относились к этому снисходительно, другие считали, что невоспитанные студенты нарочно срывают им занятия. Среди них была и преподавательница педагогики Татьяна Николаевна, которую просто выводило из себя это безответственное ребячество. На своих семинарах она отсадила Кирилла и Михаила в разные стороны. При этом Миша сидел на первой парте напротив преподавателя, а Кирилл в одиночестве в самом конце.
С Кириллом беседовали староста и куратор группы, его вызывали в деканат, но там было не смешно, и он казался вполне адекватным парнем. Но как только он опять попадал в атмосферу своей группы, что-то внутри его нервной системы расслаблялось, сознание давало сбой, и юношеские комплексы опять вырывались наружу неистовым смехом.
Однажды перед началом своего занятия Татьяна Николаевна обратилась ко всей группе.
– На следующем семинаре ко мне придут проверяющие и будут наблюдать, как я веду занятие. Меня ничего не волнует, кроме, – она сделала паузу, – кроме нашего блаженного Кирилла. Если он опять начнёт смеяться без всякого повода, посчитают, что я не владею аудиторией, и у меня возникнут большие неприятности. Вы этого хотите?
– Конечно, нет! – хором ответила вся группа.
Татьяна Николаевна была хорошим, невредным преподавателем, и подставлять её никто, включая Кирилла, не хотел.
– Он смеяться не будет! – сказала староста группы, крупная девушка лет на пять старше Кирилла, и строго на него посмотрела.
– Я очень постараюсь, – искренне ответил Кирилл.
– Постарайтесь уж, пожалуйста, – на лице Татьяны Николаевны не было даже намека на улыбку.
Перед началом семинара, который должна была посетить комиссия, Кирилл специально ушёл куда-то в дальний угол здания, чтобы успокоиться и настроиться на серьёзную волну. Он знал, что часть его группы, во главе с Михаилом, ждёт предстоящую пару как комедийный спектакль, и не хотел быть на нём главным актёром.
За несколько минут до начала семинара Кирилл вошёл в аудиторию и, стараясь ни на кого не смотреть, сел на свою одинокую предпоследнюю парту. По иронии судьбы две женщины, составлявшие проверочную комиссию, сели за последнюю парту прямо за его спиной. Кирилл догадывался, что во избежание лишних поводов для дурацкого смеха Татьяна Николаевна на этом занятии не будет его ни о чём спрашивать. Ему нужно было продержаться всего полтора часа. И первые двадцать минут Кириллу удалось просидеть совершенно спокойно, и Татьяна Николаевна, встретившись с ним глазами, даже благодарно кивнула своему студенту.
Но чем дольше нельзя было смеяться, тем сильнее накапливалось внутри желание расхохотаться. Эту сладкую, запретную смешливость нарочно провоцировали Михаил и ещё несколько приятелей, которое сидели впереди и по очереди оглядывались на своего несдержанного друга, словно намекая ему своими хитрыми физиономиями, что пора уже начинать. И через полчаса Кирилл не выдержал. Сначала он давился тихими, короткими смешками, потом тёр руками расползавшееся улыбками лицо, и наконец зашёлся истеричным смехом и уронил голову в сложенные на парте руки.