Этого бы не случилось, отвечал я ему, когда бы вы поступили так, как с успехом поступают иные Амфитрионы, мне знакомые, и как следовало бы поступать всем Амфитрионам без исключения,– если бы вы заранее отвели приглашенным места сообразно их интересам. Поэта надобно бы посадить рядом с актером: комедиант пожалел бы сочинителя и утешил рассказами о том, что творится за кулисами. Кюре и судья, люди степенные и рассудительные, превосходно поладили бы друг с другом. То же самое касается банкира, торговца и поставщика: они без труда нашли бы общий язык и обсудили последние биржевые и коммерческие новости ко взаимной пользе и удовольствию. Довольны соседством были бы, в свой черед, дилетант, художник и военный: первый послужил бы второму и третьему переводчиком, и все трое завели бы меж собой разговор столь же приятный, сколь и поучительный, который сделался бы еще веселее, если бы сочинитель время от времени оживлял его острыми словцами или подходящими к случаю цитатами. Поступи вы таким образом, обед ваш был бы не только вкусен, но и приятен; гости остались бы довольны и друг другом, и вами и благодарили бы вас не только за превосходные кушанья, какими вы их потчевали, но и за предусмотрительность, с какой вы отвели им место за столом. Вы, однако же, пренебрегли этой последней обязанностью, и потому мы встали из-за стола наевшись досыта, но нимало не насытившись приятной беседой; итак, все дело в том, чтобы рассадить гостей в правильном порядке.
Амфитрион согласился с моими доводами, поблагодарил меня и обещал воспользоваться моими советами. И в самом деле, несколько дней спустя он устроил второй обед для тех же самых лиц. На каждой салфетке лежал билетец с именем гостя, украшенный прелестной виньеткой[416]; билетцы были разложены в порядке, мною предложенном, и порядок этот удовлетворил всех гостей без исключения. Каждый был в восторге от соседей; беседа шла не умолкая, отчего, естественным образом, аппетит у всех разыгрался, ибо ничто не вызывает такого голода и так не улучшает пищеварение, как разговор живой и неумолчный; дар речи – один из драгоценнейших для едока. Итак, гости отдали должное всем блюдам и всем винам; они превознесли до небес Амфитриона, который сумел так прекрасно их рассадить, и дали себе слово никогда не пренебрегать его приглашениями».
С помощью этой меры, которую так легко принять заблаговременно, можно, предотвратив все недоразумения и положив конец всем неловкостям, превратить сборище людей весьма обыкновенных в собрание собеседников самых приятных. От Амфитриона требуется в этом случае лишь известное здравомыслие и более или менее глубокое знание рода занятий и характера своих гостей[417]. Благодаря этому он сможет уберечь самое многочисленное общество от превращения в бестолковую толпу; время пролетит незаметно, ибо самолюбие всех – и болтунов, и Гурманов, и дилетантов – будет удовлетворено; именно в этом случае подтвердится справедливость поговорки, дорогой сердцу всех людей, привыкших к хорошему обществу; она гласит, что за столом никто не стареет. Обед может быть удачным, только если гости рассажены ко всеобщему удовольствию, а единственный способ этого добиться – ублажить самолюбие каждого из сотрапезников и позволить каждому гордиться собой и наслаждаться обществом соседей.
Пироги и пирожное для кухни суть то же самое, что риторические фигуры для речи; они – ее жизнь и ее украшение. Речь без фигур и обед без пирожного равно безвкусны; но как не всякому дано быть красноречивым, так далеко не всякий умеет правильно обращаться с тестом. Хорошие пирожники – почти такая же редкость, как великие ораторы; и если в истории красноречия непревзойденных мастеров найдется не больше пяти-шести, то в истории пирожного искусства отыщется их еще меньше. Судебное красноречие Древней Греции, Рима и Парижа прославлено Демосфеном и Эсхином, Цицероном и Гортензием, Кошеном и Жербье[418]; а кого можем мы назвать, если обратимся к искусству скалки? Руже и Лесажа, Леблана и Жандрона, Жаке и Лафоржа, Мульта́[419] и еще горстку пирожников, идущих по их стопам. О пирожниках других стран Европы нечего говорить; настоящие мастера работают только во Франции. Да и во Франции не все города равны. Тулуза и Страсбург составили себе имя на запеченных в тесте паштетах из гусиной печенки, Перигё – на паштетах из куропаток[420], Нерак – на холодных паштетах в мисках, однако как далеко этим изделиям, вдобавок относящимся более к ведомству поваренному, нежели к пирожному, до изобретательных и совершенных творений, которые ежедневно являются на свет из наилучших печей Парижа!
