Эстамп изображает кабинет, где шкафы ломятся от самых изысканных съестных припасов, а с потолка свешивается дичь самых разных сортов, как то: зайцы и кабаны, лани, дрофы и куропатки, а также сахарные головы и мешки с кофейными зернами. На переднем плане за столом Гурман принимает просителей, которые подносят ему съедобные верительные грамоты. Он ведет список этим грамотам, которыми его кабинет уже и без того переполнен. Первое место в череде просителей занимает человек с огромным паштетом. Остальные, вооруженные яствами ничуть не менее соблазнительными, толпятся позади в ожидании минуты, когда смогут предстать перед Гурманом и удостоиться чести быть занесенными в его список. Кошка, сидящая у ног Гурмана, указывает на то, что грызунам вход в это провиантское святилище запрещен. Кое-где на полках виднеются сочинения, посвященные кулинарному искусству; это единственные книги, оставшиеся в кабинете, откуда все остальные тома вытеснила провизия.
Под эстампом надпись: «Приемные часы Гурмана».
Мы намеревались ограничиться в 1804 году третьим изданием Первого года нашего альманаха, исправленным, дополненным и обогащенным всеми поправками, какие смогли мы сделать за двенадцать месяцев наблюдений и проб. Однако наш книгопродавец заметил нам, что подогретый обед – кушанье, недостойное Гурмана, и что блюдам уже известным должны торить дорогу блюда совершенно новые, а следственно, необходимо выдавать публике в начале каждого года совершенно новый том, с тем чтобы собрание «Альманахов Гурманов» всякий раз 1 января прирастало еще одной книгой, точно так же, как это случается с «Альманахом Муз», «Литературным альманахом», «Музыкальными подарками» и проч., и проч.
Напрасно возражали мы господину Марадану и указывали ему, что альманахи, им перечисленные, составляются из фрагментов, присланных авторами, так что издателю остается только выбрать из них наилучшие и расположить в должном порядке, тогда как «Альманах Гурманов» сочиняется от первого до последнего слова одним-единственным человеком, которому кажется весьма затруднительным выдавать ежегодно триста совершенно новых страниц о вкусной еде; что опасно выпускать второй том сразу после первого, снискавшего такой большой успех; что продолжения такого рода редко бывают удачны; наконец, что в словесности старшие всегда берут верх над младшими и проч., и проч.
У господина Марадана на все был один ответ – сто четвертый стих из первой песни «Налоя»[330]; а поскольку торговля рукописями ничем не отличается от торговли прочими товарами и здесь, как во всякой другой области, надобно приноравливаться ко вкусу покупателя, нам пришлось покориться. Сделали мы это с тем меньшей неохотой, что, по здравом размышлении, книги такого рода, каков наш альманах, пишутся не ради литературной славы.
Оставалось придумать, чем заполнить второй том «Альманаха Гурманов» так, чтобы он вышел не намного хуже первого. Перечитывая второе издание первого тома, мы обнаружили там обещание, данное публике, выдать однажды в свет «Альманах сластены»[331]. Затем мы вспомнили, что, к великому сожалению истинных Гурманов, ничего не сказали ни в одном из изданий первого тома ни о супах, ни о напитках разного рода; что мы могли бы также обсудить куда более подробно изделия пирожников, которых коснулись лишь походя; наконец, что было бы, пожалуй, весьма уместно рассмотреть последовательно те четыре трапезы, которые представляют собой важнейшие этапы жизни человеческой, а также прибавить кое-что о различных подачах, из которых составляется правильно устроенный обед; что мы могли бы исчислить способы возбуждать аппетит, а для того поговорить о минеральных водах, и указать способы скоротать долгий зимний вечер, а для того сообщить секрет приготовления пунша; что Гастрономическая смесь – поле еще совершенно не сжатое и что в первом томе мы собрали с него лишь малую часть урожая анекдотов, максим и гастрономических принципов; и наконец, что кухня, рассмотренная в отношении нравственном и философическом,– тема, до сих пор не раскрытая ни одним писателем.
[…] Как бы там ни было, вот второй том, по объему почти не уступающий первому и не содержащий ничего, что так или иначе не касалось бы искусства приготовления и поглощения пищи. Чем наполним мы третий том? Об этом осведомился у нас уже не один читатель. Мы займемся поисками ответа ближе к Дню святого Мартина 1804 года, ибо ни воображение наше, ни ум не пробуждаются прежде прибытия в Париж индюков и трюфелей.
[…] Теперь да будет нам позволено сказать несколько слов о многочисленных
