Вспомнил еще Гафаров, что когда он был совсем молодым офицером и интересовался архивом разведки, то обнаружил однажды в нем копию письма начальника Петербургского главного штаба Дибича, адресованного архангельскому губернатору Миницкому по поводу Соловецкого монастыря. Эта тихая обитель с расположенной внутри ее тюрьмой, по-видимому, заинтересовала палача декабристов Николая I, и Дибич запрашивал губернатора: "Сколько возможно будет в оной обители поместить арестантов офицерского звания?" Самодержец считал, что не только декабристы, но всякий инакомыслящий человек должен быть изъят из обращения, как фальшивая монета.
На другой день по прибытии в Санкт-Петербург Гафарову было предоставлено личное свидание с торговым атташе аккредитованного в России посольства.
Поздоровавшись с Рамазаном и назвав себя Мустафой Усмановым, атташе рассказал полковнику о переменах, происшедших в организации, в которой некогда работал Гафаров.
-- Три месяца тому назад умер начальник разведки Музафар-бей, властный старик, неоднократно возражавший против вашего обмена,-- заявил атташе.
-- Конечно, я понимаю,-- сказал Рамазан,-- старик не мог простить мне мой неосторожный шаг.
-- На место Музафар-бея назначили вашего старого друга -- Сали Сулеймана. Он-то и потребовал вашего обмена.
-- Так, значит, Сулейман начальник отдела! -- обрадовано воскликнул полковник и закашлялся.
-- Не надо так волноваться,-- тихо произнес Мустафа Усманов.-- У вас все плохое теперь позади, а впереди много светлого и радостного. Завтра утром мы с вами поедем в один из черноморских портов, а там на пароходе поплывем в нашу столицу. Вы ее теперь не узнаете.
"Неужели это не сон? -- думал Гафаров.-- Неужели я снова буду свободным человеком и смогу ходить куда захочу?! Буду, как прежде, бывать на банкетах, в театрах, ужинать в отеле "Золотой олень", спать на подогретых простынях и встречаться с женщинами?!"
От этих мыслей кровь ударила ему в голову. Рамазан улыбнулся и, чтобы не прерывать милой беседы, как бы между прочим спросил:
--А не скажете ли вы, уважаемый Мустафа, -- если, конечно, это не секрет,-- на кого меня обменивают?
-- Извините, но обменивают не вас, а Османа Шерафеттина на Павла Каратомерова.
-- В таком случае не понимаю, при чем тут я?
-- Вы? Видите ли... Этот Павел Каратомеров -- очень крупная фигура, и за него дают Османа Шерафеттина, ну и вас... если можно так выразиться... вместо довеска.
-- Что?! -- воскликнул Гафаров и, вскочив на ноги, заметался по комнате. Ему показалось, будто его ударили хлыстом по лицу.
-- Нет! -- вдруг закричал он.-- Я никуда не поеду! Вы не посмеете обменять меня насильно!
-- Что с вами? -- спросил атташе и тоже поднялся.
-- Ничего. Ровным счетом ничего,-- сдерживая себя, ответил полковник.-Я прошу вас передать моим коллегам, что Гафаров -- выжатый лимон, изношенная перчатка, труп. Его незачем и не для чего обменивать. Он не может уже дать родине ни грамма пользы...-- И, припав к подоконнику, Рамазан закрыл лицо руками.
-- Успокойтесь, успокойтесь же,-- сказал атташе.-- Нельзя в такой радостный момент впадать в истерику.
-- Извините... Нервы... Восемь лет... Это слишком много для одного человека,-- пояснил Гафаров.
-- Простите, мне кажется, мы отвлеклись от основной темы, Итак, разрешите продолжать, На меня, как на официальное лицо, возложили миссию доставить вас на родину. Вы понимаете, что если мы поедем на одном пароходе, то будем находиться не только в разных каютах, но и в разных классах. Подходить ко мне во время пути не следует. Я думаю, это вам понятно. В силу некоторых, быть может, случайно сложившихся обстоятельств, мы стоим с вами в настоящее время на разных ступенях. Полагаю, мое предупреждение вас не обидело.
Эти слова окончательно вывели Рамазана из равновесия. Ему мучительно захотелось показать вывезенный из Соловков уникальный александрит этому жирному индюку и крикнуть, что Гафаров будет на родине богачом, а чиновник--лебезящим перед ним пресмыкающимся! Он взглянул на выхоленное лицо атташе, на его тонкие пальцы с выкрашенными хной ногтями и подумал: не сказать ли этой "важной персоне", что оба они -- птицы одного полета?
-- А не ответите ли вы мне,-- спросил Рамазан,-- почему некоторые аккредитованные полпреды и атташе могут безнаказанно заниматься шпионажем?
-- Если в комнате нет часового, из этого не следует, что нас никто не слышит,-- сдержанно произнес атташе.
-- Почему эти счастливчики,-- все более воспламеняясь, почти выкрикивал Гафаров, -- пользуются правом неприкосновенности личности? Кто придумал им эту бесчестную привилегию? Чем они лучше нас, профессиональных шпионов, рискующих жизнью?!
-- Извините, господин полковник, я отказываюсь продолжать с вами беседу на тему, не имеющую никакого отношения к вашему личному делу. Меня на это никто не уполномочивал. -- И, помолчав, добавил: -- Судя по всему, вы отказываетесь ехать на родину?
