Лезвие маятника разрубило его посредине, прямо под грудной клеткой, и на пол просыпались осколки металла и пластика вместе с кусками проводов, заменивших внутренности, пролилась кровь и какая-то зловонная жидкость. Те же щупальца из стены жадно ухватились за заднюю половину его тела и увлекли ее в никуда.
Той рукой, которая действовала, Селестина нажала на правильный символ. Наказание прекратилось, дверь открылась.
Убедившись, что маятник исчез, Чайлд оглядел свое искалеченное тело.
– По-моему, мне изрядно досталось, – заметил он.
Многочисленные клапаны и сальники перекрыли истечение жидкостей, и оставалось лишь в очередной раз поразиться несомненному мастерству Тринтиньяна. Он предусмотрел почти все, и Чайлд способен был выжить даже при предельно неблагоприятных обстоятельствах.
– Жить будешь, – подтвердила Селестина.
Сочувствия я в ее голосе не услышал.
– Почему? – спросил я. – Почему ты не сразу нажала на нужный символ?
Она посмотрела на меня:
– Потому что я должна была так поступить.
Несмотря на увечья, она помогла нам вернуться к точке старта.
Я ковылял самостоятельно, держась за стены и подпрыгивая на единственной ноге. Крови из меня вытекло сравнительно немного, поскольку, хоть маятник и нанес глубокие порезы телу, конечности были отсечены ниже тех мест, где они, так сказать, врастали в живую плоть. Но шок не отпускал, голова шла кругом, и мне отчаянно хотелось выбраться из Шпиля и укрыться в шаттле. Там Тринтиньян меня починит, это я знал наверняка. Док снова вернет мне человеческий облик. Он уверял, что это возможно. Конечно, многое в нем меня отвращало, но я не думал, что в данном случае он врет. В конце концов, есть же профессиональная гордость: сумел натворить – сумей и исправить.
Селестина несла Чайлда, зажав под мышкой. Верхняя половина его тела почти ничего не весила, а вдобавок он обнимал Селестину сохранившейся лапой. Я ощущал приступ тошноты всякий раз, когда взгляд падал на обрубок тела; порой проскальзывала мысль, что тошноту, пожалуй, было бы не сдержать, не будь восприятие приглушено наномедами.
Мы миновали, полагаю, около трети из вереницы комнат, когда Чайлд выскользнул из хватки Селестины и рухнул на пол.
– Ты что творишь? – возмутилась она.
– А ты как думаешь? – Он приподнялся, опираясь на руку. Я заметил, что срез начал затягиваться, что алмазная шкура постепенно все заращивает.
Не исключено, что скоро покажется, будто он изначально существовал в таком вот облике.
Селестина помедлила с ответом.
– Честно говоря, не знаю, что и думать.
– Я иду обратно. До конца.
Продолжая держаться за стену, я воззвал к его разуму:
– Ты не сможешь. Тебе нужно лечение. Опомнись, Чайлд, тебя же надвое разрубили!
– Плевать! Я лишился той части тела, от которой рано или поздно все равно пришлось бы избавиться. Ведь двери наверняка сузятся до того предела, когда в них будет не пролезть и собаке.
– Шпиль тебя убьет, – сказал я.
– Или я его одолею. Ты же знаешь, я упрямый. – Он развернулся в обратную сторону, проскрежетав торсом по полу, затем посмотрел на нас через плечо. – Я хочу дойти до комнаты, где со мной случилось вот это. Не думаю, что Шпиль будет вам препятствовать, пока я не переползу, уж как получится, в нее. Но на вашем месте я бы не задерживался. – Он перевел взгляд на меня и переключился на частный канал. – Еще не поздно, Ричард. Пойдем со мной.
– Нет, – ответил я. – Ты ошибаешься. Уже слишком поздно.
Селестина протянула руку, предлагая помощь:
– Пусть уходит, Ричард. Пусть сам воюет со Шпилем. Он всегда этого хотел, теперь его желание сбудется.
Чайлд между тем дополз до порога в соседнее помещение.
– Итак? – спросил он.
– Как она сказала, ты сам разбирайся со Шпилем, это ваше дело. Я бы пожелал тебе удачи, но, боюсь, это прозвучит нелепо.
Он пожал плечами, воспроизведя один из немногих доступных в псевдособачьем облике человеческих жестов:
– Как угодно. Помяни мое слово, мы непременно встретимся опять, хочешь ты того или нет.
– Надеюсь, – ответил я, прекрасно понимая, что новой встрече не бывать. – Если нужно, передам от тебя привет Городу Бездны.
– Будь так любезен. Но по возможности не рассказывай, куда я подевался.
– Обещаю. Кстати, Роланд…
– Да?
– Думаю, стоит попрощаться.
Чайлд молча отвернулся и канул во мрак – он передвигался, ловко подтягивая торс следом за единственной рукой.
Селестина взяла меня под локоть и повела к выходу наружу.
– Ты была права, – сказал я, когда мы двигались к шаттлу. – Наверное, я последовал бы за ним.
Она улыбнулась:
– Я рада, что ты передумал.
– Не возражаешь, если я кое-что спрошу?
– Если это не связано с математикой, валяй.
– Почему ты опекала меня, но бросила Чайлда?
– Я хотела позаботиться и о нем, – ответила она. – Вот только никому, думаю, не удалось бы его отговорить.
– Другой причины нет?
– Нет. Мне не хотелось, чтобы Шпиль тебя прикончил.
– Ты рисковала жизнью ради меня. Это дорогого стоит.
– И все? По-твоему, так выражают признательность? – Она вроде бы разозлилась, но на ее губах играла улыбка, и я ощутил позыв улыбнуться в ответ. – Узнаю старого доброго Ричарда.
