Алсу тем временем уже принесла мечи, распределила между родителями. Конечно, не хватало торжественной королевской обстановки, золоченых бархатных шатров, костров с большими кусками корней синего папоротника. При жарке его семена, прилепленные к обратной стороне листа, нежно щелкали и брызгались ароматом и разноцветьем. Для новобрачных простых акумов сжигали обычный зеленый столетний папоротник, для новобрачных Акумуляров, которые умели собирать и концентрировать отрэнергию, сжигали синий. Он рос только в королевском саду и цвел один раз в тысячу лет. Также отросток этого папоротника дарили молодожёнам, тем самым символизируя королевскую благосклонность и защиту.
Королева, король и Алсу склонили перед молодожёнами на одно колено и на вытянутых руках подняли мечи.
— Во имя королевства озера Нети велим вам быть отважными… — Затем последовало много прекрасных высокопарных слов. Они звучали, как долгая старая молитва. Со стороны это походило на шум водопада, удары ведра о дно колодца, тарахтение дятла по стволу дерева.
Косте неловко было признать, что ему в какой-то момент захотелось, чтобы эти слова предназначались ему. Он оглянулся на отца и понял, что он, кажется, думает о том же.
Именно в тот момент, когда королевская семья благословляла молодожёнов, на другой стороне поселка происходили совсем другие дела.
В одном месте, взобравшись на капот своей помятой Газельки, выступал Пронькин. Он, как заправский революционер, зажав кепочку в кулачке, призывал односельчан двинуться на дом узурпатора, врага народа, всем известного эксплуататора трейдера Сидорова Вениамина Петровича.
— Долой, братцы, этого хапугу, который наживается на народном горе.
— А ты кто такой? — раздалось из толпы.
— Приблудный, — подсказали в ответ другие мужики.
— Да Машкин хахаль.
— А ты на какие шиши купил себе колымагу?
— Я честно заработал, — бил себя в грудь Павел Пронькин. — А ваш нувориш совсем распоясался, полпосёлка разнес, вчера крышу с хлебозавода срубил.
— Ему зачем?
— А я скажу зачем, — орал Пронькин. — Вот останетесь вы без хлеба, а он вам — нате пожалуйста, только не за рубль, а за десять.
— Да врешь ты все…
— Честно вам говорю. У меня жена там работает, — колотил себя в грудь Пронькин.
— Женись сначала, — захохотал чей-то женский голос. — А то орать каждый мастак.
— Когда машину перевернул, плакал, как младенец, а как Машку увезли в больницу, даже ни разу не съездил.
— Ага, вместо того, чтобы тут париться, свези Машке конфетки, больше радости…
— Да ладно, братцы, чего мы тут его слушаем! Если бы наш был, так знал бы, что Петрович нормальный мужик, он же нам хлебозавод и построил, чего ему его валить. И нече с больной башки перекладывать на здоровую.
Народ стал тихо расходиться по домам.
— А кто мне возместит ущерб за машину? — продолжал возмущаться Пронькин.
— Так то страховые компании.
— Я этого так не оставлю! — но уже не так уверенно орал он.
— Точно! Под суд его, — раздался в поддержку тихий голосок. Пронькин присмотрелся и увидел на краю площади маленького старичка, который всегда шел против общего мнения. — Совсем распоясались, грабят народ.
Отличненько, обрадовался Пронькин. Кажется, получилось. Он подхватил старичка под локоток и потянул его к магазину, там купил пару бутылочек, а потом еще и еще, потом на халявные бутылочки подтянулся другой народец. Они сидели на спинках скамеек, толпились вокруг: выпивали, сплевывали на снег, попадали на голубей, которые мельтешили вокруг. Один узрел в птице закуску, дернулся поймать, голубь убежал, как скороходец, а по сути должен был взлететь. Охотник мотнул башкой и поняв, что перепил, двинулся домой. По дороге попалась еще парочка таких бегунков: воробей и стриж.
— Чего там? — барабанил Верзила пальцами по рулю.
— За Петровича базлают, — ответил Болт и отвернул голубю голову. В образовавшийся паз вставил батарейку, вернул голову на место, нажал на спинку. Голубь ожил, громко загурлил, замахал крыльями. — Блин, эти твари такие ненасытные, столько жрут батареек.
— Да чего ты к ним привязался, тоже мне, нашел решение. С мухами в сто раз лучше.
— Ты видел, чтобы зимой мухи летали? Народ с полтыка сообразит, что это камеры.
— Он и не будет разбираться, прихлопнет газеткой, — загоготал Верзила и получил подзатыльник.
— Вместо того, чтобы ржать, прощёлся бы по периметру — две птички сдохли, одна у школы, вторая у аптеки.
— У них здесь даже есть аптеки?
— Поговори еще. Вот тебе три. — Болт протянул Верзиле сумку, в которой ворковали птицы. — Всех троих выведешь у дома Петровича. Кажется, там намечается заварушка.
— А мы-то здесь при чем? Ну подерутся, покидаются кирпичами, приедет полиция.
— Что-то мне подсказывает, что не все так просто.
— Да ладно, не выдумывай.
— Я выдумываю⁈ — искренне обиделся Болт. — Ты еще скажи, что Романыч не погиб, завод не пропал.
