— Да, ее никогда не пошлют на кухню. Ученица самого старика, как же! — фыркнула первая. — А ведь с ее ростом она никогда не стала бы даже оранжевой жрицей, если бы не старик. Ее давно бы выгнали или отослали на другой алтарь.
— Говорят, он передал ей всю свою силу и все умение, — шепнула вторая жрица, опасливо глядя на угол, за которым скрылась прошедшая мимо женщина.
— Чепуха, сила не передается. Это каждый жрец знает.
— А вдруг передается? Если бы старик со мной занимался столько же, я бы владела магией ничуть не хуже, — жрица вскинула голову с видом, говорившим, что у нее, конечно, все получилось бы гораздо лучше. — Она просто опутала старика, вот и все!
Под стариком имелся в виду Шантор, магистр ордена Саламандры. Он, действительно, был очень стар. Даже пожилые жрецы помнили его таким же, как и сейчас — высоким, белым, худым и никогда не улыбающимся.
Первая жрица, лучше разбиравшаяся в магии, отрицательно покачала головой.
— У нее есть своя сила. Ее время не берет. Она сейчас точно такая же, как и десять лет назад, когда появилась здесь. У нас таким был только Авенар, помнишь? Его тоже время не брало.
— Вот он и умер, когда лечил тяжелого больного, — вторая жрица испуганно покосилась на первую. — Они все так умирают. Нет уж, обойдусь без этой силы!
Первая жрица снисходительно посмотрела на нее.
— Пока она здесь, ты никогда не будешь изображать богиню Мороб на ритуалах. Раньше великую Саламандру представляли оранжевые жрицы, по жребию. А теперь, с тех пор, как ей срезали волосы, кинжал подают только ей.
— Зато она и режет руку для жертвы себе, а не черному жрецу. Жуть! — передернула плечами вторая женщина. — Мой знакомый жрец говорил мне, что богиню должна представлять черная жрица, — сказала она, желая показаться осведомленной. — Сама богиня — она ведь тоже коротковолосая. Они одевали богиней оранжевую жрицу, пока у них не было черных. Ведь мужчина не может изобразить великую Мороб!
— Да она и есть Мороб! — выпалила первая жрица, разозлившись. — В ней нет ничего живого! Когда она режет свою руку для жертвы богине, она ничего не чувствует. Я следила за ее лицом. Она ни с кем не разговаривает, кроме старика, не встречается со жрецами, не наряжается! Самая настоящая богиня смерти!
— Скажи это старику, и ты до конца своих дней будешь мыть пол на кухне, — оглянулась вокруг ее собеседница, почувствовав, что та сказала слишком много. — Идем, солнце осветило уже три купола.
Две женщины, унизив третью и тем самым утвердив свое превосходство над ней, взялись за ручки корзины и понесли свою ношу в кухню. Но черная жрица не притворялась, что не замечает их. Она прошла через площадь, почти беззвучно ступая по камням деревянными подошвами сандалий, и оказалась у расписанной саламандрами двери храма. Ей не понадобилось класть руку на медный круг магического замка и произносить заклинание, как большинству жрецов — короткого взгляда и мыслеприказа хватило, чтобы двустворчатые двери плавно раскрылись.
Внутри было тихо и пусто, малейший звук приобретал силу и четкость, наполняя собой легкое пространство храма. Благодаря двум ярусам узких, длинных окон, застекленных желто-оранжевой мозаикой, залы храма были наполнены радостным золотистым светом. Жрица миновала первый зал, где днем продавались лечебные амулеты, и оказалась в центральном зале. Дальняя часть зала, приподнятая над полом наподобие сцены, подковообразно изгибалась, переходя в узкие панели у стен. Вдоль панелей располагались двери, ведущие в боковые башни храма, где жрецы лечили больных. На каждой двери была картина с символическим изображением болезни, которую лечили за этой дверью. Из зала на площадку вел ряд широких ступеней.
В глубине площадки возвышалась гигантская статуя богини Мороб. Великая Саламандра сидела на круглой подставке, скрестив ноги и приподняв левую руку навстречу посетителям. Другая ее рука лежала на голове саламандры, символа возрождения к жизни, сидящей справа от богини. Одеяние богини состояло из золотого ожерелья-нагрудника, набедренной повязки, длинный конец которой спускался спереди до пола, и покрывающей голову золотой сетки. Выражение лица богини все время неуловимо менялось благодаря игре света и тени, становясь то грозным, то задумчивым, то благосклонным, то печальным.
Жрица прошла по залу и поднялась по ступеням на площадку перед богиней. Она остановилась, сосредотачиваясь, затем подняла взгляд к окнам верхнего яруса, куда проник ослепительно желтый луч утреннего солнца, и расстегнула на плече заколку, удерживающую накидку.
