Это просто сон. Она в Лиссе, в большой трехэтажной гостинице. Пальцы ощутили шерсть овечьей шкуры, наброшенной на колени для тепла. И шкатулку в руках — та светилась алым. А на ресницах дрожали слёзы.
Опять её тревожила чужая память. И снова эта девочка, танцующая вайху. Она смотрела на мир её глазами и чувствовала её боль. Чужая память всегда мучительна. Захотелось окунуть лицо в воду, чтобы смыть чужие воспоминания.
Плечо горело там, где его проткнул бариттой Драдд в стычке на постоялом дворе. Вроде мазь Адды помогла, и края раны сошлись, с чего ей так болеть?
Но…
Болела не рана. Это защитные арры горели на плече чуть повыше раны, предупреждая об опасности.
В комнате кто-то был. Он стоял за левым плечом возле стены у окна.
Сейчас Кэтриона остро почувствовала его присутствие и, погрузившись на миг в Дэйю, увидела в том углу плотный сгусток тени — огромного чёрного паука.
Большое брюхо из клубящегося дыма и длинные мохнатые лапы приподняты вверх. Паук был готов к прыжку.
Она разжала пальцы, державшие шкатулку, переместила их на рукоять кинжала на поясе и бросилась из кресла на пол, перекатившись через спину как раз в тот момент, когда он напал.
В комнате было темно, хмурый вечер сгущался за окнами, на столе горела одна тусклая свеча да ещё слабый свет шкатулки. Пламя дернулось, отбросив на стену мелькнувшую тень, и погасло. Нападавший успел схватить Кэтриону за ногу, но она тоже не промахнулась — полоснула его кинжалом, и в тот же миг что-то обожгло ей руку повыше запястья — у него тоже был нож.
Он вскрикнул глухо, скорее, прорычал. И она оттолкнула его ногой, перекатилась еще и, вскочив, швырнула в него кувшин, чашу с водой и стул. Выбежала наружу, на лестницу и, захлопнув дверь, услышала, как в комнате что-то загрохотало, а потом всё стихло.
— Проклятье! — прошептала она, глядя на порез на предплечье.
Слава богам, нож прошел вскользь. Метнулась вниз и, прихватив у хозяйки канделябр со свечами и увесистую кочергу, вернулась и медленно открыла дверь в комнату.
Окно было распахнуто, но нападавшего уже не было. Она бросила в угол кочергу, подхватила баритту и кинжал, зажгла ещё свечей и осмотрелась.
Он не оставил следов. Никаких.
Выглянула в окно. Высоко и…
— Да какая же наглость! — воскликнула и, перехватив поудобнее оружие, вышла из комнаты. — Вот же подлый гаденыш!
Рыжий конь стоял у коновязи, тот самый, подпругу которого она перерезала вчера на постоялом дворе.
Она спускалась по лестнице очень осторожно, оглядывалась, держа наготове оружие, но за дверью и внизу никого не было. Впрочем, хозяйка, покосившись на её окровавленную руку и кинжал, тут же выдала, что мужчина на рыжей лошади изволит принимать ванну.
Кэтриона хмыкнула, поднялась по лестнице, туда, где в торце коридора находилась ванная комната, распахнула пинком дверь и ворвалась внутрь.
В одной руке баритта в другой кинжал, а в душе злость. Но ни кинжал, ни баритта не понадобились. Да и злость вдруг куда-то исчезла.
В комнате действительно стояла большая деревянная лохань с водой, а на полу множество свечей в плошках, и её недавний соперник лежал в ней с намыленной головой, выставив на обозрение голые пятки. Его баритта стояла по правую руку, а на полу в живописном беспорядке валялась одежда.
Кэтриона шагнула внутрь и остановилась в недоумении.
Да уж, глупо получилось.
И она остановилась посреди комнаты в некоторой растерянности.
Он плеснул воды в лицо, усмехнулся и произнес так, словно ждал ее весь день:
— Если бы на мне была шляпа, миледи, я бы, безусловно, ее снял, чтобы вас поприветствовать, даже несмотря на то, что вы не очень-то вежливы, врываясь в комнату к голому незнакомому мужчине с бариттой наперевес.
Он не потянулся к оружию и даже не сделал никакой попытки защититься, а ведь если бы она захотела, он был бы мертв уже десять раз.
Пока преимущество было на её стороне. Хотя… он подозрительно беспечен, возможно, в комнате есть ловушки, и она об этом не подумала.
