Иньчжэнь ничего не сказал, лишь махнул рукой, и Гао Уюн вместе с остальными тут же удалились. Словно простые муж и жена, мы принялись за еду: никто нам не прислуживал, мы сами брали те блюда, которые хотели, и клали себе на тарелки. Наш ужин прошел спокойно и мирно. Иньчжэнь ел много и с аппетитом, добавив к первой порции еще две, и даже я незаметно для себя съела на полмиски больше, чем обычно.
– Раньше, когда ты готовила для царственного отца всевозможные сладости, мы, принцы, могли лишь изредка отведать одно или два пирожных, если везло присоединиться к его трапезе. Уже тогда я думал о том, что не знаю когда, но хотел бы попробовать что-нибудь, что ты намеренно приготовила бы только для меня.
– Кто сказал, что раньше я ничего не готовила для тебя? – поджав губы, со смешком отозвалась я.
Он ненадолго задумался, после чего спросил:
– Когда это ты готовила для меня? Неужели я был настолько невнимателен?
– Ты вовсе не был невнимателен, – мило улыбнулась я. – Просто выпил слишком много чая, только и всего.
Иньчжэнь расхохотался и, смеясь, согнутыми пальцами стукнул меня по лбу.
– И что за дурная привычка – бить людей по лбу? – завопила я, хватаясь за лоб. – Не боишься, что я поглупею?
Потянув меня за собой к кушетке, Иньчжэнь сел сам и усадил меня рядом.
– Если поглупеешь, так еще лучше: будешь меньше хитрить.
Я лишь молча покосилась на него. Иньчжэнь внимательно взглянул на меня в ответ, а затем вдруг тихо произнес:
– Теперь я император. Хочешь насыпать в еду соли – насыпь, хочешь – налей уксуса. Я желаю лишь, чтобы ты радовалась.
Мое сердце дрогнуло. Я схватила его за руку, и он погладил мои заскорузлые пальцы, пряча во взгляде печаль.
Увидев, что мы закончили трапезу, Гао Уюн велел слугам убрать посуду со стола и заварить чаю. Когда мы с Иньчжэнем сидели и пили чай, Гао Уюн подошел и сообщил:
– Прибыла Юйтань, и слуга хотел спросить мнения Вашего Величества: что лучше всего ей поручить?
Нахмурив брови, Иньчжэнь перевел на меня взгляд, и я тоже нахмурилась, глядя на него в ответ. Не мог же он забыть о том, что пообещал мне вчера ночью? Некоторое время Иньчжэнь смотрел на меня, а затем обернулся к евнуху и холодно приказал:
– Пусть она отвечает за приготовление чая.
С коротким «Слушаюсь!» отвесив Иньчжэню земной поклон, Гао Уюн удалился.
– Это моя вина, – сказала я. – Вчера ночью ты спросонья пробурчал «угу» в ответ на мою просьбу, а я думала, что ты еще не спишь.
Лицо Иньчжэня смягчилось:
– Ничего страшного.
Я молча потупилась.
– Ты не рада? – спросил он.
– Нет, ты поступил, как считал нужным, – покачала я головой. – Это я переступила границу.
– О чем же ты думаешь?
Я ненадолго замолчала. Затем подняла на него глаза и сказала:
– Я печалюсь о том, что «кто-то ночами сидит над книгами, надеясь преуспеть на экзамене, а кто-то отказывается от карьеры и возвращается в родные края»[59].
Услышав мои слова, Иньчжэнь изменился в лице. Надолго повисла тишина.
– Я думал, что теперь ты не будешь чувствовать себя в Запретном городе как в клетке, – наконец заговорил он.
– Просто боюсь, очень боюсь этого места, – отозвалась я.
Иньчжэнь с облегчением улыбнулся и твердо сказал:
– Мы рядом с тобой, и тебе ничего не нужно бояться. Мы больше не позволим тебе терпеть ни малейшей обиды, не позволим тебе снова страдать.
Он неправильно меня понял, но я лишь с улыбкой взяла его за руку и промолчала.
– Точно, – вдруг вспомнила я, – сегодня я хотела пойти и почитать те учетные книги, но Ван Си не дал мне этого сделать и отвел обратно. Нынешние правила павильона Янсиньдянь еще строже тех, что были в зале Цяньцингун при императоре Шэнцзу[60].
– Днем в моих личных покоях никого нет, – после недолгих раздумий сказал Иньчжэнь. – Я велю перенести учетные книги туда. Читай их там, но не стоит распространяться об этом.
Я согласно кивнула. Всего лишь собиралась почитать учетные книги, но и это могло возбудить подозрения, будто я пытаюсь вмешаться в государственную политику. А ведь если бы своими глазами не видела, как он устает, ни за что не вызвалась бы.
Выпив еще чашечку чая, Иньчжэнь вернулся к работе, я же взяла одну из учетных книг и устроилась рядом. Некоторое время он, опустив голову, читал докладные записки, затем внезапно вскинул глаза на меня, свернувшуюся на кушетке, и с холодком произнес:
– Мы велели четырнадцатому брату вернуться в столицу на погребальную церемонию. Высочайший указ должен оказаться в его руках в ближайшие два-три дня.
Моя рука, держащая книгу, даже не дрогнула, и я продолжала сосредоточенно глядеть на страницы, но сердце лихорадочно заколотилось. Все эти дни я старалась избегать мыслей о четырнадцатом господине. В столице давно все изменилось, а он даже не знал о смерти императора Канси. Возможно, там, вдали, он до сих пор пьет за здоровье отца.
– Я хочу кое о чем тебя спросить, – сказала я.
– Спрашивай, – разрешил он, не поднимая головы от докладов.
– Тех двух соколов умертвил ты, верно?
