Я с болью подумала о том, что в отношениях между людьми не разобраться. Мы пытаемся что-то прояснить, но не получается, ведь каждый стоит на своем. Лучше уж жить в одиночестве, ни в коем случае не позволяя никому его нарушить, даже если ценой станет целая жизнь, прожитая в одиночку. Я долго глядела на сестру, а затем, не сдержавшись, снова схватила кисть. В молчании я нарисовала веточку буйно цветущей эрики и лишь тогда почувствовала, что боль в моем сердце немного утихла.
Тушь едва успела подсохнуть, когда вошла Цайцинь: – Барышня, наверное, уже закончила?
– Закончила, – улыбаясь, ответила я.
Я передала рисунок Цайцинь, и мы с сестрой вместе прошли в передний зал.
Супруга Лян приняла рисунок из рук Цайцинь и, глядя на него, произнесла:
– Цветы груши, однако, мало кто вышивает на платках.
– Они словно отсылают к стихотворению Цю Чуцзи «Груши дворца Линсюй», – заметила я.
– «Прекрасен обликом и помыслами чист», «Величьем духа выделяется в толпе»… – прочитала по памяти супруга Лян, слегка улыбнувшись. – Я не заслужила такой чести.
Затем она взглянула на следующий лист и спросила: – Что это за цветок? Я никогда таких не видела.
Осознав, о чем она, я внутренне закричала: плохо дело! Я рисовала эрику, думая лишь о ее значении на языке цветов – «одиночество»; мне хотелось выплеснуть эмоции, и я выплеснула их на бумагу, забыв о том, что эрика растет в пустошах Шотландии. Я совсем не подумала, известно ли это растение в Китае того времени.
Напряженно замерев, я медленно ответила:
– Это такой вид азалии. – Я успокоила себя тем, что азалия тоже относится к семейству эриковых, а значит, я не особенно соврала, – Цветок обычно растет на обрывах и отвесных скалах, и его непросто заметить. Ваша покорная служанка случайно увидела его на пути в Пекин с северо-запада.
Супруга Лян покивала, глядя на рисунок:
– Здесь ощущается талант, не присущий обычному человеку. Ты действительно умна, и твои руки ловки и умелы.
Она внимательно взглянула на меня. Вдруг ее взгляд скользнул по браслету на моей руке. Улыбка супруги Лян примерзла к ее лицу, и я машинально спрятала руку за спину. Я только успела встревожиться, а супруга Лян уже вернула себе первоначальный спокойный вид и, обернувшись к Цайцинь, отдала той рисунки и велела сделать вышивку точно по ним.
Решив, что на этом моя задача может считаться выполненной, я вежливо откланялась. Сестра слабо улыбнулась мне. Ответив ей такой же улыбкой, я повернулась и вышла.
Я тихо шла вперед, и не знаю, умышленно или случайно, но ноги принесли меня к павильону Тайхэдянь. Спрятавшись за углом, я стала издалека наблюдать за входом. Трудно сказать, как долго я там стояла. Аудиенция была окончена – мелкие и крупные чиновники один за другим покидали павильон, и среди них я увидела знакомый силуэт. Одетый в платье чиновника, человек медленно вышел из дверей. Он выглядел похудевшим и истощенным, но его осанка осталась такой же прямой и изящной. Он был далеко от меня, и я не могла разглядеть его лица; но и отсюда чувствовала его легкую улыбку и глаза, в которых не было и тени этой улыбки.
В голове у меня стало пусто. Я неотрывно наблюдала за тем, как он спустился по лестнице, а затем пересек площадь перед павильоном. Его сопровождало множество людей, но мне он показался очень одиноким. Лучи полуденного солнца освещали его, но не могли проникнуть в его сердце. Совсем как эрика, растущая в пустошах Шотландии: яркие, роскошные цветы не могут скрыть ее одинокую душу.
Он вдруг резко остановился и, повернув голову, посмотрел в направлении места, где я пряталась. Испугавшись, я быстро убрала голову и прижалась спиной к стене, чувствуя, как бешено колотится сердце. Несколько мгновений спустя я все-таки не выдержала и снова тихонько выглянула, но увидела лишь его удаляющийся силуэт.
Он уходил все дальше, пока наконец не исчез за парадными воротами. Не утерпев, я взбежала наверх по наклонной дорожке из белого мрамора. Стоявшие там евнухи и стражники знали, кто я такая, поэтому лишь удивленно воззрились на меня, не более того.
Я помнила, что, согласно регламенту двора Цин, министры, ведающие гражданскими и военными делами, обычно входили в Запретный город с юга, через левый проход ворот Умэнь, тогда как император, принцы и другие члены царствующего дома попадали внутрь через правый проход. Добежав до возвышения по самому короткому пути, я спряталась за колонной, выглянула наружу и действительно справа увидела только идущих из двора принцев и среди них его силуэт. Он медленно шел, беседуя со своими спутниками.
Когда они дошли до ворот Умэнь, он вдруг снова остановился и, обернувшись, поднял голову, глядя наверх, туда, где я стояла. Я как можно теснее прижалась к колонне, уперлась в нее головой и замерла.
