Ваня ожидал, что дед будет его отчитывать, выяснять подробности, но он не ругался, не кричал, вопросов не задавал, переживал все внутри. Видно, понимал, чем дело закончилось. Вздохнув, встал:
– Замерз небось, давай чаю попьем и спать. Умотался, наверное.
– Дед, расскажи про маму.
– Да что рассказывать? Приехал один по правительственной линии с проверками на наш завод. Пошел в конструкторское бюро. Там она. – С тех пор как мама уехала, дед ни разу не назвал ее по имени. – Закрутилось. Бегала все к соседке по телефону трепаться. Приезжал еще сюда. В общем, обрюхатил он ее, потом, правда, замуж позвал, только условие поставил, чтобы без довеска… – Он выдержал паузу, посмотрел на Ваню. Тот понял, о ком это, но выдержал. После сегодняшнего свидания в сквере на Баррикадной ему такое услышать было не страшно.
– Лучше бы бросил ее. Подняли бы детей! И не такое дюжили! Эх! Что теперь говорить-то? – Махнул дед рукой. – Сидели мы вот тут. Я ее, конечно, не пускал. Но она кричала, что ей надоело жить в нищете, что молодость уже, почитай, ушла, у нас в Лихневе одни сплошные алкоголики и тунеядцы, а ей выпал шанс устроить жизнь, а я, родной отец, лишаю ее последней возможности. Жестко так сказала, я только плюнул и ответил ей, что если уедет, дочери у меня нет. Она, понятно, уехала. Когда вещи собирала, он ее внизу на «Волге» ждал, даже не зашел познакомиться, все не по-людски… Ну и правильно, что не зашел, я спустил бы его взашей с верхнего этажа, так вот… она вещи собирала, все бормотала, мол, папа, не переживай, свыкнется, я Ваньку заберу, будет в Москве расти. В общем, «забрала»… Ничего, сынок, не переживай. Сдюжим. Только ты деда так не расстраивай больше. Я извелся весь.
– Хорошо, дедуль. – Он поцеловал его в макушку. – Спокойной ночи.
Они улеглись по кроватям, каждый ворочался и долго не мог заснуть. Дед перебирал нехитрые, мучившие его мысли: о несчастном Ваньке, что ему приходится переживать, какие чувства роятся у него в еще неокрепшей душе. Вот ведь ничем не показал, что раздавлен. Растет внук, взрослеет. Учит его жизнь. Только больно уроки ему тяжелые достаются. Думал о своей непутевой Маше: как получилось, что она выросла такая бессовестная, что смогла оставить ребенка, видно, потому что без материнской ласки росла все сознательные годы. И сам он нередко давал строгача, перегибал иногда в борьбе за воспитание, что уж там. А вот в последней, самой главной битве проиграл. Может, надо было ему жениться? И женщины были хорошие, только он думал, что лучше хоть с таким, но родным отцом, чем с мачехой. Прикидывал, поступила бы она так, если бы не было его, человека, на которого можно скинуть сына. Неужели сдала бы его в интернат? Хорошо, что он еще жив и работать может. Поднимет Ваньку. Черт с ней, небось самой не сладко в столице этой.
В эту ночь Ваня решил, что никогда не будет плакать. Уже подходя к вокзалу, он вспомнил, как мешковатая тетка что-то сунула ему в карман.
– Может быть, записка от мамы? – Но нет, это оказались деньги. Три красненькие десятки. Ваня сначала разозлился и хотел выкинуть их или отдать кому-нибудь, но потом вспомнил про часы. Не имеет он права из-за своих неприятностей оставлять у цыгана память о бабушке. Конечно, тот дал ему денег больше, но есть еще французская коробочка. А если и этого не хватит, он заработает. Придумает что-нибудь. Рядом ворочался и вздыхал дед. Ваня стал думать о разговоре на кухне. Он и сам в глубине души предполагал что-то подобное, уж слишком настойчиво дед не разрешал ему предпринимать никаких попыток, чтобы пообщаться с мамой. А после встречи все окончательно встало на свои места. Без подробностей, но их и не нужно. Какая разница – и так понятно, маме он не нужен. Хотя слушать правду все же оказалось нелегко. Но ничего! Он сможет. Больше дед его ни разу не упрекнет в том, что он как девчонка. Он вырастет, станет умным и богатым, и деду будет во всем помогать, и купит ему все самое лучшее, и пусть на работу он больше не ходит, особенно по выходным. Она еще пожалеет, что бросила такого сына. И еще, – решил Ваня, – если случится повод говорить о ней, он никогда не назовет ее мамой. Только – «она».
Утром дед проснулся от запаха жареных оладьев.
– Ничего себе, Иван!
– Садись, дед! На вот, ешь. – Он положил ему на тарелку несколько кривых и подгорелых оладушков. – И на смену возьми, я тебе отложил. – Ваня явно смущался. Не обвыкся еще с новой ролью, которую определил для себя с этого дня.
Этот завтрак показался дедушке самым вкусным из всех, что он ел в своей жизни. Не считая, конечно, тех, что они ели с покойной супругой. Как жаль, что она не видит сейчас своего внука.
– Что ж это, ты теперь завтрак готовишь?!
– Я уже взрослый, дед. Могу о нас позаботиться.
– Эх, чувствую, встречу старость достойно. – Он впервые за последние сутки улыбнулся, а потом вспомнил ночной разговор и снова задал себе вопрос, что, может, надо было все раньше Ване рассказать? Хотя нет. Правду говорят, всему свое время.
– Даже не сомневайся. – Ваня тоже сел завтракать.
