Вау… мои эмоции находятся где-то между ужасающими и совершенно удушающими. Теми, которые поглощают каждый кусочек кислорода и оставляют мои истинные чувства запертыми внутри, чтобы утопить мой дух.
Руки Тео нежно путешествуют по моей коже, затем обнимают мою голову, прижимая нас нос к носу.
— Он будет скучать по тебе каждый чертов день. По тому, как ты пахнешь девчачьим дерьмом. По тому, как ты коверкаешь каждое слово своим причудливым акцентом. По тому, как все в тебе просачивается в мое пространство и заполняет его жизнью, о которой я не просил, которая мне никогда не была нужна, которую я теперь хочу так сильно, что лучше умереть, чем не иметь ее.
— Не умирай, — шепчу я, глядя в его глаза с красной поволокой, когда мои слезы падают на его лицо.
— Не умирай, — шепчет он мне в ответ, прежде чем мы целуемся, как будто у нас действительно не осталось слов.
Он переворачивает нас, пока я не оказываюсь под ним. Клейми меня, Теодор Рид. Не смей действовать медленно и легко. Все, что было между нами, было катаклизмом. Каждое прикосновение настолько взрывоопасно, что невозможно понять, начинаем мы или заканчиваем. Запечатлей этот момент так глубоко в моей душе, чтобы в следующей жизни я почувствовала тебя задолго до нашей встречи.
— Ах! — кричу я, когда он проникает в меня — вколачивается — единственным способом, который он знает.
Злобно.
Сильно.
Безоговорочно.
Самое важное наблюдение, которое я сделала за последние шесть месяцев и которое я не смогла увидеть за предыдущие тридцать один год, заключается в том, что нет ничего более феноменального, чем зависимость одного человека от другого, и нет ничего более разрушительного, чем зависимость одного человека от другого.
Когда Тео оставляет на мне свой последний след, все, что я чувствую, — это феноменальное опустошение.
Шесть месяцев назад я оставила Дэниелу записку. Мы сказали друг другу все, что хотели сказать, и к тому времени, когда он проснулся на следующее утро, меня уже не было. То, как он поцеловал меня, как мы занимались любовью… это было прощание, и мы оба это знали.
Тео не должен был уезжать еще один день, но все, что происходило прошлой ночью, было прощанием. Поэтому, конечно, рядом со мной пустое место… с запиской. Я смеюсь.
— Ох… карма. — Я прижимаю сложенную записку к груди и продолжаю смеяться сквозь слезы.
— Черт! — я вскакиваю с самого жалкого на вид матраса и срываю с тела спутанную уродливую простыню.
Нет пространству.
Нет свободе воли.
Нет уважению к его потребности уйти.
И мне даже
Я думала, что хочу, чтобы Дэниел отпустил меня. Но что если я хотела, чтобы он преследовал меня до аэропорта в каком-то грандиозном жесте своей неугасающей любви ко мне? Что, если я хотела стать его величайшей песней? Почему я не была его песней?
Леггинсы никогда не сотрудничают, когда тебе это действительно нужно.
— Давай… ну давай же!
Я понимаю, что отвратительно выгляжу, но нет времени на гламур.
— Извините, сэр, — извиняюсь я перед шикарно одетым джентльменом на тротуаре, когда сталкиваюсь с ним, но мне нужен его бумажник. Я попаду в ад — возможно, на велосипеде Schwinn со спущенным колесом, но все же в ад. Я заменю деньги и верну ему бумажник, когда смогу. Это должно что-то значить. Мне требуется почти двадцать минут, чтобы найти такси. Неужели у всех в этом одержимом геометрией городе есть машины? А как же все эти чертовы туристы?
Я трижды выкрикиваю адрес водителю, прежде чем он его понимает. Очевидно, он думает, что я говорю не по-английски. У кретина навыки общения с людьми, как у Тео. Кроме того, я — песня Тео, так что его полное отсутствие южного гостеприимства можно простить.
— Вы можете поторопиться?
Он поднимает кепку и чешет голову, а потом мостит ее на место, глядя на меня в зеркало. Я закатываю глаза. Один из нас говорит на идеальном английском, а другой — тупица.
