– Нет, дочь герцога меня не интересует, – возразила Амалия. – Шарль возвращается, я слышу его шаги… Мне нужна именно Мари д’Эвремон. Если вас не затруднит, наведите о ней справки, я буду вам чрезвычайно благодарна.
Шевалье, который вернулся с охапкой пестрых роз, с неудовольствием увидел, что немецкий кузен никуда не провалился (как того хотелось бы офицеру), а смирно сидит напротив Амалии, изучая какую-то русскую газету. Преодолев секундное раздражение, Шарль стал расставлять цветы в вазы. Одновременно он обдумывал вопрос, нельзя ли к чему-нибудь придраться и вызвать Рудольфа на дуэль, чтобы уж окончательно избавиться от него. Хотя, с другой стороны, если Амалия привязана к своим родственникам, такой поступок мог ее огорчить, а офицер ни за что на свете не хотел огорчать баронессу.
– Рудольф, – тихонько сказала Амалия, когда Шарль отошел и не мог ее слышать, – вы держите газету вверх ногами.
Кузен вздохнул, положил газету, поцеловал Амалии руку и нехотя удалился. По правде говоря, ему совсем не хотелось оставлять молодую женщину одну, но он рассудил, что Шарль де Вермон о ней позаботится. Вскоре явилась мадам Легран, которая принесла лекарство для госпожи баронессы. Вслед за сиделкой пришел доктор Гийоме, который выпроводил шевалье и осмотрел больную.
– И все-таки вам следовало сказать инспектору Ла Балю о том, что с вами произошло, – хмуро заметил он.
– Полно, доктор, – улыбнулась Амалия, – ничего ведь страшного не произошло. А рука… рука заживет.
– Я ценю ваше самопожертвование, – возразил Гийоме, – но что, если вы простудитесь? При вашей болезни последствия могут быть весьма плачевными. Вы только начали выздоравливать, и тут этот случай…
Но Амалия спокойно повторила, что не изменит своего решения, и, попрощавшись с доктором, села читать Шамфора.
Когда Шарль де Вермон вернулся, он увидел, что Амалия неподвижно сидит в кресле, глядя куда-то в окно, и выражение ее лица не на шутку его озадачило.
– Что-нибудь случилось? – с беспокойством спросил он.
– Не знаю, – задумчиво протянула Амалия. – Не уверена. То есть… – Она закусила губу. – Получается, не зря мне все время снилась книжная лавка, потому что я не могла понять, что на самом деле не так… Откройте вон тот ящик, Шарль, и подайте мне письма, которые там лежат… Благодарю вас. И еще, шевалье. Помнится мне, в библиотеке был отличный сборник Буало. Вас не затруднит разыскать его и принести мне?
Несколько удивленный, Шарль сходил в библиотеку и исполнил ее просьбу. Дальнейшие действия Амалии показались ему немного странными, но он не стал задавать лишних вопросов. Баронесса перечитала письма и сделала из них какие-то выписки, затем перевела их на французский и открыла книгу. А когда через некоторое время захлопнула изящный том с золотым обрезом, Шарль поразился перемене, произошедшей в ней, – ее глаза сверкали, на губах блуждала довольная улыбка.
– И все-таки я его поймала, – проговорила она. – Щучья холера! Ведь все было так просто, так просто… Но если бы не кузен Рудольф, я бы не догадалась, нет, не догадалась. – Она поднялась с места. – А теперь, пожалуй, мне надо поговорить с мадемуазель Натали.
Человек, который нынешним утром столкнул Амалию Корф со скалы в расчете на то, что она погибнет, как и мадам Карнавале, вошел в свою комнату – и замер на месте. Потому что увидел на столе пропавшую склянку с морфием. Вторую из тех, которые исчезли незадолго до попытки самоубийства художницы. «Черт возьми, откуда она тут взялась?» – в изумлении подумал человек. Он отлично помнил, что, когда уходил, никаких лекарств на столе не было.
– Добрый вечер, месье, – раздался голос Натали. Девушка незаметно вошла за ним следом и теперь стояла у него за спиной, он видел ее отражение в зеркале напротив. – Я хотела с вами поговорить.
– Должен вам заметить, – строго промолвил Филипп Севенн, оборачиваясь, – что вами после того прискорбного случая занимается исключительно доктор Гийоме.
– Я не по поводу лечения, – возразила Натали.
– А по какому же? Прошу прощения, мадемуазель, но у меня дела…
– Я все видела, – внезапно проговорила художница, с вызовом глядя на врача. – Все, понимаете? Потому что именно вы столкнули ее утром вниз.
Кажется, он даже не успел удивиться. Только вот ноги в коленях сразу же сделались какими-то до ужаса гибкими, и мужчина опустился на первый же попавшийся стул.
– Но, мадемуазель… Уверяю вас, вы ошиблись… Там был не я.
– Вы, – упорствовала Натали, – я узнала вашу походку, ваши жесты… Конечно, это были вы. И хотя госпожа баронесса предпочла не предавать неприятный случай огласке… думаю, я все же должна рассказать обо всем доктору Гийоме. – Девушка повернулась к выходу.
Большая, нелепая, с длинными руками – в то мгновение Филипп Севенн ненавидел ее, как никого на свете. Вне себя от ярости он бросился к ней, схватил за горло, повалил на пол… И услышал редкие, спокойные аплодисменты. Хлопала Амалия, стоя в дверях.
– Отпустите ее, – сказал кто-то голосом Алексея Нередина.
