Зажглась неяркая подсветка. Она выхватила центр сцены, где различался силуэт. Он прорисовывался на фоне ширм с изображением деревьев. Силуэт двинулся вперёд, и свет из приглушенно-розового постепенно превратился в белый. Одновременно с этим заиграла музыка и из едва слышимой перешла в ощутимую. Красивая японская музыка.
— Флейта, — восторженно заметил Чимин.
— Сякухати[27], — поправил Сольджун.
Мне показалось, что сейчас будет реконструкция танца из фильма «Мемуары гейши», который никогда не производил на меня впечатления. Главная героиня напоминала мне девочку из «Звонка», а как таковое представление мог оценить, наверное, только знаток японской культуры. Я им не была. Сана была в кимоно и тоже с зонтиком, но сразу же бросились в глаза и положительные отличия. Её волосы были забраны, не вызывая ассоциаций с зомби из триллера, она не была в традиционной обуви гейш на огромной платформе, и она не была запудрена, как фарфоровая кукла. Хотя губы были алыми, глаза и брови подведены чёрным, а кожа отличалась гладкостью и белизной.
Движения Саны были очень медленными, в совокупности с размеренной и текучей музыкой, на меня они навевали сон. Это было чем-то классическим и древним, что чтилось в Японии. У нас есть подобное народное творчество, хоть молодёжь в нём ничего не понимает, но относится с почтением. В Стране Восходящего Солнца же вся старина оставалась культом, и кажущиеся нам бессмысленные и затянутые жесты вызывали там трепет, вводили в экзальтацию. Я заметила, что Сольджун рядом со мной в неподдельном восторге. Это заставило меня присмотреться к выступлению Саны. Длинные рукава свисали с кистей, дополняя общую картину уныния — как мне казалось, — гармонируя с ивами, затесавшимися позади среди сакур. Подсветка декораций менялась, то зелёная, то розоватая, то жёлтая, то голубая. И только девушка оставалась под белым лучом. Кимоно на ней было красивым, серебряным с красным. Лицо у неё было очень красивым. Хотелось посмотреть на её глаза, но они никак не поднимались из-под ресниц. Руки грациозно двигались, играя с зонтиком, но эта ребячливая забава странно была пропитана трагедией, как и большая часть японского искусства. Мне всегда чудилось в их неспешности, вездесущей вечности соседствующей с мимолётностью, олицетворяемой падением лепестков вишни, что-то от смерти. Прославление харакири, как защиты чести и проявления героизма накладывало отпечаток. В японцах для меня действительно было что-то драматичное и неизживаемо несчастное. И это всё как-то постепенно раскрыла Сана, заворожив и меня, и всех. Непритязательная музыка влияла незаметно, накалив и обострив чувственность присутствующих. Девушка, порхающая мотыльком по сцене, полная жизни, немой ролью кричала об увядании, о сиюминутности, о чём-то столь далёком и высоком, до чего не дотянуться. Шли минуты, три, пять, семь, и все зрители будто погрузились в транс, пока Сана не положила раскрытый зонтик шляпкой к нам и, сделав финальный жест, не опустилась за него, скрывшись. Лирическая мелодия пропала. Вдруг деревья сзади окрасились алым, появились тени. Наряженные в багряные кимоно, изображая неких демонов, ещё шесть девушек под ритм барабанов и дребезжание бивы налетели на ту, что была закрыта зонтом. Всё это происходило буквально на краю выступающего подиума, к которому мы сидели очень близко. Я поняла, зачем была затянута вступительная часть. Долго-долго успокаивая и вызывая привыкание к безмятежности, она спровоцировала бешеные эмоции от ударов более грубыми музыкальными инструментами. Это было бесконтактное удовольствие, шедшее не извне, а из глубин самого существа, из тайного источника наслаждений, о котором ничего не знают люди.
Налетевшие демоны рвали свою жертву за зонтиком, и из-за него вылетали части серебряной ткани. Я начала догадываться, что будет дальше, а парни вокруг перестали сидеть спокойно. Кто-то зашевелился, кто-то наклонился вперёд. Шуга не прекращал есть, хотя глядел с интересом. Так обычно смотрят остросюжетное кино, не более. На лице Намджуна просто застыло хмельное блаженство. Чимин, Хосок и Сольджун не отрывали глаз, их мысль была уже где-то там, за зонтиком, и только по лицу Чонгука невозможно было угадать, что он испытывает. Абсолютно нечитаемо и равнодушно он следил за представлением.
Звуки тревожного гонга умолкли, шестеро в алых кимоно отступились, на них упал свет шести ослепительных прожекторов, и они, будто сгорая от этого света, начали срывать с себя одежды. Много времени это не заняло, и вот, полуобнажённые, в коротких прозрачных красных платьицах, они застыли в ожидании. Грянула электрогитара, заиграли ноты незнакомой мне современной песни. Кто-то позади узнал её и сказал:
— Чёрт, обожаю эту вещь!
