– Умер. День, когда умер мой дед, был очень знаковым. Ранее я никогда не понимал значимости человека, но в то мгновение, когда я молодым парнем увидел 10 тысяч человек у порога своего дома, где каждый хотел попрощаться с моим дедом, где каждый желал высказать о нем память, все изменилось. Я понял, что мой дед был не только хорошим для меня – он был хорошим для каждого. И от этого боль потери усиливалась. И тогда отец мне сказал, что все пройдет, – с грустью произнес он.
– Иногда нужно отпускать то, что причиняет нам боль. Даже если с этим мы теряем часть своего сердца, – заметил я.
– Никогда мы не сможем отпустить память о людях, которые были в нашем сердце. Никогда.
Я ничего не ответил – мне стало очень грустно. Я не мог никак поддержать человека в его потерях. Да разве можно подобрать слова, чтобы сказать человеку что-то ободряющее, когда понимаешь – пустоту ничем не ободрить и не прикрыть.
– Мне кажется, ваш отец очень мудро сказал, – решил я прервать легкое молчание, которое сложилось от грустных воспоминаний.
– Мой отец был очень деловитым человеком. Он был сдержан в своих словах и никогда не ругался. Все всегда боялись одного его взгляда. Он любил шутить и часто рассказывал мне анекдоты, чтобы и я с ним посмеялся рядом. Я любил моменты, когда мы были близки. Когда я был маленький, папа всегда мне что-то приносил из сладостей, и я бежал к нему, сломя голову. И каждый раз спотыкался на последней лестнице. Я падал, и мои коленки мгновенно разбивались до крови, а глаза наливались кровью. Я пытался сдерживаться перед папой – перед дедом я мог всплакнуть, но никогда не перед отцом. А он просто останавливался и говорил мне: «Иди ко мне, мой золотой, дай я тебя подниму». И я вставал и бежал к нему – маленькой хитростью он помогал мне забыть о боли, о том, что мне секунду назад хотелось плакать.
– Очень хитро придумано вашим отцом, – улыбаясь, заметил я.
– Да, и я забывал про все угощения и сладости, которые он мне принес. Я забывал обо всем. Просто крепко-крепко обнимал его за шею. Та боль в моей груди – она останется навсегда. Никто и ничто не сможет заменить мне то ощущение безопасности, в котором я находился, будучи на его руках.
– Боль? Почему боль? – вновь нетактично поинтересовался я.
– Моего отца не стало, – грустно произнес он.
– Почему? – вырвалось у меня.
Что за глупый вопрос, честно говоря. Я даже не знаю, как у меня могло это вырваться в такой момент. Но, наверное, эта юношеская непосредственность, граничащая с глупостью, вот так просто позволила мне задать самый ненужный вопрос.
– Как-нибудь после, если я захочу, то расскажу, – ответил Амберг очень снисходительным голосом.
– Простите, – тихо произнес я, а Амберг продолжал смотреть в окно, его глаза слегка блеснули, и он взглянул на меня еще более снисходительно.
– Вашего отца не стало. И вы, как мне показалось, прошли тысячу бурь, потерь и не сломались. Это многого стоит, – заметил я.
– Сломаться? Да разве я мог сломаться, когда был в ответе за свою маму? Кто у нее остался, кроме меня? Никого.
– Это хорошо, что вы есть у вашей мамы, – совершенно искренне заметил я.
– Я познакомлю тебя с ней. Прямо сегодня же. Пойдем, – вдруг резко произнес Амберг.
– Но разве так сразу можно? – удивился я.
– Конечно. Только купим мандарины в магазине – и сразу пойдем к маме, – утвердил он.
– Мандарины? Осенью? – спросил я.
– Я покупаю маме мандарины круглый год с надеждой, что мы однажды найдем тот незабываемый вкус 1987 года.
– А что было в 1987 году? – поинтересовался я.
