Я выдохнул, и развернулся. Для Нобуны, дитя своего времени, вера значила крайне много. В мире полном неизведанного, работающего по неизвестным законам, религия была единственным спасательным кругом. Для нее, сколь прогрессивными бы ни были ее взгляды, вера оставалась запредельно важным элементом — и она считала, что для меня это тоже верно. А настолько важную составляющую психологического комфорта менеджер ее уровня ни за что бы не упустил.
Но Реги… Я покачал головой. Остается только молиться, что единственное известное мне существо, действительно достойное звания бога, решило пошутить. В ином случае…
Дьявол, я не хочу жить в гребаном насуверсе.
— Передайте Ода-сама мою глубочайшую благодарность, Нагахидэ-сан. — я покачал головой. — Не могли бы вы прислать писца побыстрее? Мне… Есть, что написать.
Насуверс. Если его история окажется ложью, то это станет первым в истории фентези-романом. Если нет — первой книгой пророчеств. И в любом случае, это станет основой для религии Пустоты, с которой рано или поздно свяжут глаза восприятия смерти. А значит… Я буду одним из тех людей, что узнают, какого это — надиктовать библию.
И будь что будет.
Дошедший до нас крайне фрагментарно — в пересказах и разгромных отзывах — роман неизвестного автора "Воспоминания о будущем" состоит из двух разноплановых частей, организованных по принципу романа-шкатулки. Блестящая научная фантастика (в современных терминах) — видение будущего, радикально отличающегося от современности автора, смешана с забористым… городским фентези, что-ли? Вложенная, внутренняя часть романа — описание прочитанного "в будущем" протагонистом сюжета некой развлекательной литературы заслуживает отдельного обсуждения.
Автор романа неизвестен. Несколько источников упоминают некоего "Икеда из Овари", который записал текст, однако все они сходятся на том, что Икеда был только писцом. Переписывал ли он более ранний персоисточник — или, возможно даже: скомпоновал несколько текстов в один, придумав, собственно, "шкатулку", записывал ли под диктовку? Или он таки является истинным автором, а современники и ранние исследователи ошибались? Впрочем, стоит заметить, что мифический Гайдзин на службе тогда еще лишь дайме Ода Нобуна, возможно был слепым. Компановка текста "Воспоминаний" не похожа на классические японские романы того времени, ее "внешняя" ближе как раз к необработанным мемуарам. Внутерняя же является странным, завораживающим, но достаточно дешевым и пошлым (особенно по сравнению с неорграненным бриллиантом внешней части) фентези-мифом, свалившим в одну кучу все, что только есть в японской мифологии и щедро присыпавшим это европейскими (видимо, германскими и кельтскими) мифами и легендами. Возможно, в руки к приблеженным Ода попал сборник европейских легенд и сказок, предтеча братьев Гримм? Реакция критиков на это действо понятна и предсказуема.
Внешний текст описывает пусть и не идеальное общество (анонимный автор несколько раз подчеркивает — и на это обратили внимание критики! — что это общество несовершенно), но с точки зрения представителя практически любого из средневековых сословий, это общество завораживающе прекрасно. В нем существует по крайней мере формальное равенство! Современный читатель пожмет плечами, но для общества, в котором проверять заточку меча на первых попавшихся крестьянах было обычным делом, такое видение будущего, одна мысль о том, что такое общество возможно — огромный прорыв! Также разозлившие современников (и таким образом дошедшие до нас) "высоченные дома из стекла и камня" являются не предсказанием небоскребов, как могло бы показаться, а готическими кафедральными соборами в изложении священника, пересказе невежды и видении поэта. Ибо кто, как не одержимый социальной справедливостью поэт из описаний шпилей, куполов и витражей сделает высоченные дома для всех? А вот принадлежность "летающих людей" спорна — она из магического фентези внутренней части или все-таки неизвестный нам современник Императрицы Нобуна предвосхитил самолеты и дирижабли? Увы, это упоминание встречается только в "Критике пасквилей злословных" Мисандзима Сюдзи, а сей почетный муж, увы, рассматривал весь корпус "Воспоминаний" как единый текст.
