Но папа лишь неопределенно качнул головой. Немного погодя усердие начало действовать, и тогда господин Спарклз бодро сложил газету, глянул на свои часы, подхватил портфель и убежал в комнату-цветник (он давно перенес туда письменный стол – подальше от гостей жены). Он не выходил до самого утра.
Утром Альберт опоздал к завтраку. Он появился на кухне с почти белым от бескровности лицом и, похоже, все еще недовольный своими черновиками. Саймону стало сниться, что папа сделан из своих бумаг, исписанных морщинами и складками на одежде, но миссис Спарклз тут же поставила перед сыном чашку с изрядными порциями терпения и благоразумия, для порядка смешанными с кофе. После этого она занялась грязной посудой.
Папа уселся за стол и раскрыл газету. Саймон то поднимал глаза на него, то опускал их в свою чашку… а господин Спарклз тем временем рассеянно поглощал собственную порцию. Кофе исчез, ни каплей не затемнив бумагу, но строки начали двигаться – папа теперь раздумывал о чем-то, оторвав взгляд от газеты.
– Давай-ка еще благоразумия, – наконец пробормотал он.
– Подожди минутку, – ответила Фелиция, гремя тарелками.
Но Альберт ее, кажется, не услышал и продолжал нетерпеливо стучать пальцем по столу, удерживая газету одной рукой. Саймон смотрел на этот бумажный палец и чувствовал себя как-то неловко, словно должен был стыдиться своего поведения, но прямо перед ним стояло содержимое склянок, выдающее себя за кофе, и нужно было только выпить его…
Но вместо этого он осторожно придвинул чашку к газете. Папа немедленно что-то буркнул в знак благодарности и выпил все сам.
Освободившись, не подозревающая такой финт миссис Спарклз выполнила его просьбу. Господин Спарклз снова поблагодарил ее и принял и третью порцию. До этого Саймон успел незаметно вернуть свою чашку на место, и мама благополучно ее забрала.
В тот день мимо Саймона прошло множество бумажных людей – все они, понятно, были Господами в голубых костюмах. Он даже мог прочесть то, что на них было написано, но для этого приходилось следовать за ними по пятам и фамильярно разглядывать их со всех сторон. Он так и делал, потому как благоразумие его теперь не сдерживало. Пассажиры странно на него смотрели – очевидно, подозревая проявление праздного любопытства, – но ничего не говорили и просто ускоряли шаг.
В Парке Америго, он, как это ни удивительно, по-прежнему чувствовал себя пресно и решил весь день проспать в тени какой-нибудь декорации.
Вечером того же дня со стороны кормы налетел сильный ветер. Саймон попал в его холодные объятия, когда возвращался домой по 5-й Восточной улице. Ветер сорвал с него белую кепку и вынес ее за высокую ограду между палубами. Мальчику пришлось бежать к воротам. Когда он нашел их и выловил кепку под каким-то навесом, он уже порядочно взмок, а ветер стал еще холоднее! Миссис Спарклз пугала его страшными болезнями, которыми Создатели наказывали тех, кто не принимал благоразумие и вообще вел себя легкомысленно и праздно. Саймон вспомнил об этом, когда, следуя другому совету мамы, натянул кепку на мокрую макушку. Тогда он поспешил домой, в апартамент на 2-й Южной, и там выяснилось, что папа вернулся из Ратуши и уже сидит в цветнике, а мама пригласила парикмахершу миссис Саттл и увлеченно обсуждает с ней последние события на Корабле. Они обе перебегали из комнаты в комнату, не оставляя без внимания ни «примерочную», ни комнату Саймона… но когда Саймон снова оказался у себя, они перестали заходить туда и в конце концов обосновались в гостиной.
Мальчик зажег лампу и взял книгу… но сегодня читать было невозможно. Хотя строки на одеждах и лицах Господ проступали очень отчетливо, в обычных книгах тексты превратились в бессмыслицу, напечатанную совершенно неразборчивым шрифтом. От попыток ее прочесть у Саймона заболела голова, и он отложил книгу, затем сам лег на кровать, на мягкую перину, – и к нему пришло некоторое облегчение.
Когда совсем стемнело, он подошел к огромному окну, отодвинул портьеры и стал смотреть на звездное августовское небо.
Как-то зимним вечером в Парке Америго учитель показал ученикам путеводное созвездие в виде буквы «А» и пересказал историю создания его творцами. Саймон тогда, как ни старался, не мог различить эту букву в небе. Он долго разглядывал небо и сейчас… но звезды не желали складываться ни в какие буквы алфавита. Вместо них Саймон видел очертания птиц, зверей, насекомых, существ какого-то иного рода, – но не буквы. А еще немного спустя он увидел и буквы, и даже слова! Но все эти слова принадлежали какому-то незнакомому языку. Может, это и был высший язык? Саймон изучал все сплетения звезд и думал: ведь это уже третий сон за день! Что это может значить? Неужели…
Ночь не прошла для него так незаметно, как обычно. Он сознавал, что спит, и что-то холодное, осязаемое заставляло его сознавать и течение времени. Он несколько раз, недоумевая, просыпался, так что наутро ему показалось, что он проспал несколько дней.
Тем же утром у Саймона закапало из носа.
