Я не ответил. Рокки снова зарыдал. Вдруг я понял, что Америка тоже молчит. Впрочем, стоило мне так подумать, как он необычно хриплым голосом сказала:
— Он, во-первых, не наркоман. Во-вторых, это и есть тот самый продавец, к которому мы приходили ночью. Джеймс увидел его в первый раз всего лишь вчера.
Мама недоверчиво посмотрела сначала на Америку, потом на меня, а потом на Рокки.
Вдруг я услышал резвые шаги по коридору. Возвращался Райсер, а под руку его вел тот же самый высокий лейтенант. Проходя мимо моей камеры, Райсер неожиданно улыбнулся мне. У него были ровные белые зубы, чуть крупноватые для такого худого лица и тонких губ.
Я проводил его глазами. Его вывели на улицу.
— Америка Джонс, Билл Бейтс, Джеймс Грэй! — позвали откуда-то с другого конца.
Мама охнула. Отец подхватил ее на руки. Он обеспокоенно проводил меня взглядом. Я шепнул одними губами «все будет нормально».
Нас провели по тесноватому коридору. В конце была дверь.
Мы оказались в длинном кабинете. Посередине стоял узкий стол из красного дерева. Были свободны три места— для нас. Всего в кабинете было примерно человек семь-восемь. Все они— женщины и мужчины со строгими лицами и в очках. Перед всеми лежали чистые листы бумаги и ручки. В конце стола мужчина с квадратной челюстью держал четыре папки. Одна из них была очень тонкая, вторая вполовину толще, две других по размеру превосходит обе предыдущие вместе взятые раза в три. За его спиной на подоконнике громоздились кучи таких папок, и на одной из них— настолько толстой что даже не закрывалась— было написано «Николас Джонатан Райсер». Папки с личными делами, вот что это.
Но был среди этих дяденек и тетенек в узких костюмах серого и синего цвета, лохматый подросток с такими же завязанными простой бечевкой как и у нас руками.
И тогда я понял, что на одной папке обязательно будет написано Джеймс Грэй, на другой— Америка Джонс, на третьей— Билл Бейтс.
А на четвертой, вероятно, Кристьян Себ.
Я остановился, не в силах и шагу сделать вперед. Крис лишь мельком взглянул на меня— и в этом взгляде я прочитал все, что мне было нужно. Отчаяние, страх, но главное— некий отблеск гордости. Гордости за то, что не смотря на свои планы, не смотря на возможность побега, не смотря ни на что он здесь.
Получив ощутимый тычок между лопаток, я повиновался и сел рядом с Крисом. Ощущение собственной неполноценности, незаполненности исчезло, стоило мне сесть рядом и физически ощутить Криса— другими словами понять, что он живой, из такой же крови и плоти что и я, а не фантом, сотканный из солнечных лучей.
Я посмотрел ему в глаза, хотя их взгляд был устремлен в стену напротив.
Знаете, мы с Крисом на тот момент были дружны вот уже как восемь лет. И за эти восемь лет многое стало общим— я не говорю про общих врагов или знакомых или предпочтений. Я говорю про мысли. Воспоминания. Ощущения. За эти годы между нами установился такой контакт, что находясь далеко друг от друга мы все равно знали, что чувствует другой и где находится и так далее. Именно этот навык, эту «дружескую телепатию» я и применил. Я смотрел на Криса и видел, как в кино, как он, пройдя всего пару метров от того места, где мы распрощались останавливается и хватается руками за голову. Затем он оборачивается и долго смотрит туда, где две-три минуты назад стоял я. А потом он начинает бежать. Он бежит туда, куда так не хочет попасть, но делает это потому, что там я. Ему главное не то, где он окажется. Ему главное— со мной или уже без меня.
А вообще-то половина этих ведений, странных кадров, бегущих перед глазами— мой вымысел. Ну пусть даже и так, это без разницы. Главное что он— здесь. Мой друг.
Кажется, я впервые за время нашего знакомства его по-настоящему разглядел. Раньше я никогда не замечал, что у него, оказывается, очень пушистые ресницы, а на левой ноздре— родинка в форме звездочки. Я никогда не видел, что вдоль по скуле и почти до самого уголка рта у него идет уже затянувшийся шрам— остается только догадываться об истории его происхождения.
Наконец, я стал полностью уверен в том, что это— Крис, и начал разглядывать остальных сидящих. Рядом с Крисом сидел огромный суровый дядька с большими руками и носом. Напротив меня— миловидная женщина в прямоугольных очках. Я сразу подумал, что если и ждать помощи, то только от нее.
Мужчина с квадратной челюстью, который держал наши папки с личными делами встал. Он важно оглядел собравшихся и прочистил горло. Еще раз оглядел и еще раз покудахтал. Меня такое поведение начало раздражать. Я чувствовал себя усталым, измученным, и был готов поклясться, что больше никогда не стану лазить по ночам, даже с Америкой. К слову об Америке— ее дерзкий взгляд, устремленный на, по всей видимости, председателя собрания, мог прогневать его и остальных, а этого нам точно не надо. Я попытался достать до Америки ногой— между нами сидел Рокки, — но передумал. Не мне решать, я тут неопытен, верно?
Наконец председатель встал и провозгласил голосом древнеримского оратора: