Зал суда быстро наполнялся, напряжение росло. Не знаю почему, но я был почти спокоен, хотя сердце бешено колотилось.
Секретарь суда трижды стукнул молотком — это означало, что суд идет, и все встали. Вошли присяжные, и старшина протянул вердикт секретарю суда. Гизлер сидел, опустив голову, и нервно бормотал себе под нос:
— Если признали виновным — это будет самой большой судебной ошибкой, с какой мне когда-либо приходилось встречаться!
Секретарь прочитал обвинение, снова трижды постучал молотком и среди мертвой тишины объявил:
— Чарлз Чаплин, уголовное дело за номером 337068… По первому пункту обвинения… — последовала долгая пауза… — не виновен!
Публика охнула, и тотчас воцарилось напряженное молчание.
— По второму пункту обвинения… не виновен!
В зале началось настоящее столпотворение. Я даже не подозревал, что у меня так много друзей, кто-то, перепрыгнув через барьер, обнимал и целовал меня.
Тут ко мне обратился судья:
— Мистер Чаплин, вы можете покинуть зал суда. Вы свободны.
Он пожал мне руку и поздравил, то же самое сделал прокурор.
Дня через два Лион Фейхтвангер сказал мне шутя:
— Вы единственный актер, который войдет в историю Америки как человек, вызвавший политическую бурю в стране.
Занятый судебным процессом, я все это время уделял мало внимания делам «Юнайтед артистс». Мой адвокат сообщил мне, что дефицит компании достиг миллиона долларов. Акционеры «Юнайтед артистс» начали продавать свои акции компании, что почти исчерпало весь наш наличный капитал. Совершенно неожиданно для себя я вдруг оказался владельцем половины акций. Другая половина принадлежала Мэри Пикфорд. Она прислала мне тревожное письмо, сообщая, что все банки отказывают нам в кредитах. Меня это не слишком обеспокоило — нам и прежде случалось быть в долгу, но фильм, пользовавшийся успехом, всегда выводил компанию из затруднений. А я только что закончил «Месье Верду», который, по моим расчетам, должен был дать огромные сборы.
В Голливуде я устроил закрытый просмотр фильма для моих друзей. Когда картина кончилась, Томас Манн, Лион Фейхтвангер и многие другие встали и больше минуты стоя аплодировали.
Уверенный в успехе фильма, я поехал в Нью-Йорк. Но по приезде меня сразу атаковала газета «Дейли ньюс»:
«Чаплин прибыл на премьеру своего фильма. Пусть только этот „попутчик красных“ после всех своих подвигов посмеет устроить пресс-конференцию — уж мы зададим ему кое-какие неприятные вопросы».
Отдел рекламы «Юнайтед артистс» сомневался, нужно ли мне встречаться с представителями американской прессы. Я был возмущен гнусной заметкой, тем более что накануне меня очень тепло, даже восторженно приняли иностранные корреспонденты. К тому же я не из тех, кого можно запугать.
Наутро мы сняли в отеле зал для встречи с американскими журналистами. Я появился после того, как подали коктейли. Ощутив атмосферу недоброжелательства, я как можно веселее и непринужденнее сказал:
— Здравствуйте, уважаемые дамы и господа! Я готов сообщить вам все, что вам угодно будет узнать о моем фильме и планах на будущее.
В ответ — гробовое молчание.
— Только не все сразу, — сказал я с улыбкой.
Сидевшая впереди женщина-репортер спросила:
— Вы коммунист?
— Нет, — ответил я твердо. — Следующий вопрос, пожалуйста.
Послышался чей-то бормочущий голос. Я подумал было, что это мой «приятель» из «Дейли ньюс», однако он блистал своим отсутствием. Оратор оказался довольно неопрятным на вид субъектом, не потрудившимся даже снять пальто. Низко наклонившись, он читал вопрос по бумажке.
— Извините, — прервал я его, — вам придется все это прочитать еще раз: я не разобрал ни слова.
— Мы, католики, ветераны войны… — начал он.
Я снова перебил его.
— Не понимаю, при чем тут католики — ветераны войны. Здесь пресс-конференция.
— Почему вы не стали гражданином Соединенных Штатов? — раздался другой голос.
— Не вижу причин к тому, чтобы менять свое подданство. Я считаю себя гражданином мира.
Поднялся шум. Сразу заговорило несколько человек. Один перекричал остальных:
— Но деньги-то вы зарабатываете в Америке?
— Ну что ж, — сказал я, улыбаясь, — раз вы все переводите на коммерческую основу, давайте разберемся. Моя деятельность интернациональна. Семьдесят процентов моих доходов поступает из-за границы, а Соединенные Штаты взимают с них сто процентов налогов. Как видите, я довольно выгодный гость.
Тут опять забормотал представитель Католического легиона:
— Где бы вы ни зарабатывали свои деньги, здесь или за границей, мы, кто высаживался с десантом на берегах Франции, все равно возмущены тем, что вы не стали гражданином США!
— Не вы один высаживались на тех берегах, — сказал я. — Два моих сына тоже были в армии генерала Паттона и сражались на передовой, но они не похваляются и не спекулируют этим, как вы.
— Вы знакомы с Гансом Эйслером? — спросил один репортер.
— Да, он мне близкий друг и замечательный музыкант.
— Вы знаете, что он коммунист?
— Меня это не интересует. Наша дружба основана не на политике.
— Но вам, кажется, нравятся коммунисты?
— Никто не смеет мне указывать, кто мне должен нравиться, а кто нет. Мы еще до этого не дошли.