И вдруг в воинственно настроенной аудитории послышался голос:
— Что должен чувствовать художник, подаривший миру столько радости и обогативший его пониманием психологии маленького человека, когда этого художника подвергают оскорблениям и насмешкам так называемые представители американской печати?
Я настолько не ожидал услышать выражение какого бы то ни было сочувствия, что довольно резко ответил:
— Извините, я вас не понял. Повторите ваш вопрос…
Наш агент по рекламе, подтолкнув меня, шепнул:
— Он за вас, он замечательно сказал.
Это был Джим Эджи, американский поэт и романист, писавший в то время очерки и критические статьи для журнала «Тайм». Я растерялся.
— Простите, но я не расслышал. Будьте так добры, повторите, что вы сказали.
— Не знаю, сумею ли, — сказал он, смутившись, но повторил вопрос.
Я лишь покачал головой и сказал:
— Ничего не могу ответить… И благодарю вас.
Его дружеские слова лишили меня боевого задора.
— Извините, господа, — обратился я к аудитории, — мне казалось, что мы будем говорить о моем фильме, а вместо того началась политическая дискуссия, и я хотел бы кончить на этом.
После пресс-конференции мне стало не по себе — я отчетливо ощутил атмосферу враждебности.
И все-таки я не мог до конца этому поверить. Ведь столько чудесных писем прислали мне люди, посмотревшие «Диктатора». К тому же, как и весь персонал «Юнайтед артистс», я не сомневался в успехе «Месье Верду».
В Нью-Йорке фильм не сходил с экрана полтора месяца. Но вдруг сборы начали падать. Гред Сирс из «Юнайтед артистс» объяснил мне это следующим образом:
— Любой ваш фильм первый месяц будет давать большие сборы, пока его смотрит ваша старая публика. Потом приходит обычный зритель, и вот тут сказывается то, что печать уже лет десять непрерывно поносит вас, и сборы начинают падать.
— Но ведь обычный зритель тоже не лишен юмора? — сказал я.
— Смотрите! — он показал мне «Дейли ньюс» и херстовские газеты. — А это читают по всей стране!
На фотоснимке в одной из газет я увидел пикетчиков нью-джерсийского Католического легиона перед зданием кинотеатра, где показывали «Месье Верду». В руках они держали плакаты:
«Чаплин — „попутчик красных“!»
«Вон из нашей страны чужака!»
«Чаплин слишком загостился у нас!»
«Чаплин — неблагодарный! Он прихвостень коммунистов!»
«Выслать Чаплина в Россию!»
Подготовка к съемкам «Огней рампы» заняла полтора года.
Когда фильм был окончен, я волновался за него меньше, чем за прежние свои картины. Друзья, для которых мы устроили первый просмотр, встретили «Огни рампы» восторженно. Мы с женой начали подумывать о поездке в Европу — Уне очень хотелось, чтобы дети учились там, подальше от голливудского окружения.
Я подал прошение о выдаче мне обратной визы на въезд в Америку, но в течение трех месяцев не получил никакого ответа. Тем не менее я продолжал приводить в порядок финансовые дела, готовясь к отъезду. Все налоги были уплачены. Но когда налоговый департамент узнал, что я уезжаю в Европу, вдруг «обнаружилось», что я задолжал большую сумму. Мне поставили условие, чтобы я внес два миллиона долларов — в десять раз больше того, чем было необходимо. Я потребовал, чтобы дело немедленно передали в суд. В результате мы поладили на довольно скромной сумме. После этого я снова подал прошение о выдаче мне обратной визы и опять несколько недель напрасно ждал ответа. Тогда я послал письмо в Вашингтон, указывая, что уеду даже в том случае, если мне не дадут обратной визы.
Неделю спустя позвонил чиновник департамента иммиграции и попросил разрешения зайти ко мне, чтобы выяснить кое-какие вопросы.
— Пожалуйста, — ответил я.
Явились трое мужчин и женщина. У нее в руках была машинка для стенографической записи, а у мужчин — маленькие чемоданы, видимо, с магнитофонами. Старшим у них был высокий худой человек лет сорока, красивый и неглупый.
Я проводил их на веранду. Женщина поставила свою машинку на столик, мужчины уселись на диване. Старший вынул из портфеля объемистое досье и начал просматривать страницу за страницей.
— Чарлз Чаплин — это ваше настоящее имя? — спросил он. — Да.
— А говорят, что ваше настоящее имя… — он назвал замысловатую неанглийскую фамилию, — и что вы родом из Галиции.
— Нет. Меня зовут Чарлз Чаплин, так же, как и моего отца, и родился я в Лондоне, в Англии.
— Вы утверждаете, что никогда не были коммунистом?
— Никогда. Я ни разу в жизни не вступал в какую-либо политическую организацию.
— Но вы произнесли речь, в которой обратились к слушателям со словом «товарищи». Что вы хотели этим сказать?
— Именно то, что сказал. Загляните в словарь. У коммунистов нет монополии на это слово.
Он продолжал допрос в том же духе и вдруг неожиданно спросил:
— Вы когда-нибудь совершали прелюбодеяние?
— Послушайте, — ответил я, — если вы ищите формального повода, чтобы не пускать меня обратно, скажите прямо, — я вовсе не желаю оставаться где бы то ни было в качестве «персона нон грата».
— Что вы, что вы! — воскликнул он. — Просто мы всегда задаем этот вопрос при выдаче обратной визы.
— А как вы определяете слово «прелюбодеяние»? — спросил я.