Сама сидела возле нас плакала, вытирая слезы платком.
К вечеру я опять попал на «прием» к следователю. Онучкин был навеселе и встретил меня улыбкой. Про себя я с горечью вспомнил восточную поговорку: «Оскал зубов тигра не означает еще улыбки».
— Ну, отдохнул? Я тебя не тревожил, дал возможность обдумать и осознать свои антисоветские действия.
У меня сложилось такое впечатление, что Онучкин не принимает меня всерьез. Обходится со мной как с пацаном, с которым можно поиграть в кошки-мышки.
— Что с моими родителями? — с тревогой спросил я.
— Что, беспокоишься? Это все зависит от тебя.
Онучкин понимал, что поединок был за ним. Что нащупал при помощи полковника-беса мое слабое место. Я понял, какой ценой мне придется спасать родителей — подписав этот гнусный вымысел. Другого выхода не было. Бороться против этой дьявольской силы не было смысла.
— Давайте ручку, подпишу.
Онучкин положил передо мной «дело» и дал ручку.
— Подписать должен каждую страницу.
Я ставил свою подпись машинально, не читая.
— Вот так бы и давно, — прогудел над моим ухом Онучкин. — Не мучил бы себя излишними переживаниями и не отнимал бы у меня время.
Через два дня я подписал 206-ю статью об окончании дела. Время было позднее. Онучкин, чувствовалось, был на взводе. От него несло перегаром. Прищурив глаза, долго всматривался в меня. Покачивая головой, постукивая пальцами по столу, вымолвил:
— По своим годам ты мне в сыновья годишься. Где-то мне было даже жаль тебя, говоря по правде. Молод ты. Твое дело выеденного яйца не стоит по сравнению с настоящими предателями Родины. Со всякими полицаями, власовцами, разными отщепенцами, которые сознательно пошли служить немцам... Но раз уже занесло тебя сюда, то отсюда выхода никому нет. Виновен ты или не виновен. Я ведь кровь проливал за Родину, дважды ранен, шел в атаку на врага... Теперь здесь приходится заниматься разным дерьмом...
Онучкин вынул из ящика стола две папки и заговорщицки проговорил:
— Мы с тобой заключим негласный договор. Я научу тебя, что ты должен сказать в своем последнем слове на суде. Это смягчит наказание... Ты помоги мне вот в чем. У меня плохо со знаками препинания, не говоря об орфографии. А эта барабанная шкура, мой начальник, тычет меня носом в мои ошибки, упрекая меня в безграмотности... Ты сейчас садись хорошенько за стол и исправь в этих папках мои ошибки.
— Гражданин следователь, но я ведь сам не шибко грамотный...
— Брось юлить, Светлов, до войны окончить восемь классов, это что-то значит.
Что было делать, приступил я к этому труду не без волнения. Фактически мне пришлось исправлять его ошибки своими. Было уже за полночь, когда я закончил свою «продуктивную» работу. Расставлял я знаки препинания как попало.
— Ну что, закончил? — позевывая, спросил Онучкин.
— Закончил.
— Много было ошибок?
— Не очень, — пожал я плечами. А сам подумал: если учесть мои ошибки , то будет чересчур.
Онучкин дал мне сложенный листок бумаги:
— Вот, выучи, что тут написано. Понял?
— Да.
— Ну, молодец, — по-отечески благодарил меня Онучкин.
Нажав под столом кнопку, приказал конвойному увести меня.
Посмотрим, как ты будешь благодарить меня, когда с моими исправлениями познакомится твой начальник.
Через неделю меня из «американки» перевели в тюрьму по улице Володарского, а суд надо мной состоялся по улице Интернациональной. Судил меня военный трибунал под председательством седовласого полковника и двух молоденьких девушек в военной форме.
Защищал меня некий адвокат по фамилии Засунько с плутоватыми глазами, неряшливо одетый, в очках, привязанных веревочкой к ушам. Они у него часто падали на грудь.
— Разрешите приступить к защите, — обратился он к полковнику.
— Валяйте, — пренебрежительно ответил полковник и склонился над столом, подперев седую голову рукой, то ли собираясь спать, то ли слушать.
— Уважаемый председатель военного трибунала! Уважаемые заседатели! Мой подзащитный Светлов Владимир Иванович совершил тягчайшее преступление против советского народа. Как выяснилось в ходе следствия и показаний самого подсудимого, он вел активную пропаганду против советского строя, клеветал на советское правительство, способствовал установлению фашистского порядка в нашей стране и за ее пределами.
При последних словах моего «защитника» председатель поднял голову и брезгливо поморщился. Я сидел ни живой, ни мертвый. «Защитник», упиваясь своим красноречием, продолжал:
— Светлов Владимир Иванович подло и мерзко предавал свой народ, нашу социалистическую Родину. Тем самым он заслуживает применения к нему самой высокой меры наказания!
Высморкавшись не то в платок, не то в помятую тряпочку, Засунько поднял кверху руку и, описав указательным пальцем круг, воскликнул:
— Но! Я повторяю, но!
— Ну? — спросил председатель, подняв голову.
— Но, учитывая возраст и молодость моего подзащитного, а также то, что наш пролетарский суд является не только карающим мечом, но и носит в себе функции воспитательного значения, я прошу высокий суд отнестись к моему подзащитному снисходительно. Заменить ему высшую меру наказания пятнадцатью годами исправительных лагерей.
