Я неловко взял Таньку клешнями за талию, будто груз собирался нести, она освободилась и прижалась ко мне, склонив голову на плечо. Тут же отстранилась, изумленно глянула вниз, потом на меня. Я покраснел, вытащил из кармана зубило и бросил сзади на пол.
В каждой строчке
Только точки
После буквы «л»… —
страдал, таял на сцене Ложечевский, —
ты поймешь,
конечно, все,
что я сказать хотел.
Сказать хотел,
но не сумел…
— Ты выиграл, — сказала Танька, поднимая ко мне глаза.
— Ага, — подтвердил я.
— Какое желание? — спросила она через два куплета.
— Че, здесь, что ли? Потом скажу…
Мне казалось, что мы покачиваемся, обнявшись, одни посреди пустой площадки. Я осторожно, незаметно нюхал Танькины волосы и крепко держал ее за спину. Верхней рукой я ощущал под скользким платьем застежку лифчика, нижней — толстую резинку на бедрах, и от этого мое сердце кидало в тайный жар.
— Ата-а-ас! — раздался дикий вопль, и все вокруг вернулось на свои места.
В загон влетел запыхавшийся пацан, огляделся ошалелыми глазами и снова заорал:
— Ата-а-ас! Поселковые-е-е!!
Пары остановились, барабан бухнул в последний раз и затих. Потом мужики, сметая девок с пути, ринулись на выход. Мы промчались за гонцом сквозь парк.
— Поселковые-е-е! — орал он на ходу. — Поселковые иду-у-ут!! — И по этой команде доминошники бросали костяшки, алкаши — бутылки, любимые — любимых и устремлялись следом. Отпускные солдатики, оставив визжащих девок на качелях, со всего замаха сиганули к нам.
Навстречу нам от реки, пьяно вихляясь во всю ширину улицы, ехал трактор с силосной тележкой, битком набитой поселковыми, за ним, как пехота за танком, шли еще человек сто с кольями наперевес. Трактор развернулся поперек, проломив забор, и заглох в огороде, поселковые высыпали из тележки и построились «свиньей», ощетинившись кольями.
Мы кинулись выламывать штакетины из заборов, в одно мгновение оголив пол-улицы, и встали напротив.
— Бей стиляг! — раздался боевой клич с той стороны.
— Бей свинорезов!! — ответили мы, и два войска, занося колья над головой, ринулись навстречу друг другу. Некоторое время слышался только сухой треск кольев и ожесточенное хэканье. Я тоже хэкал, рубил и колол занозистой штакетиной, попадал и получал. Поселковых было больше, они стали теснить нас, оставляя за собой сломанные колья и тела павших.
— Гони стиляг! — победно загудели они, но в этот момент из переулка, громыхая, вылетели фанерные броневики, и из них посыпались революционные матросы. Следом спешила на рысях красная конница.
— Наших бьют! — крикнул раненый командир. — Революция в опасности!
Они побросали бесполезные деревянные винтовки и картонные шашки, накрутили на руку ремни и, размахивая над головой тяжелыми бляхами, пошли в последний смертный бой. Буденовки, папахи и бескозырки замелькали над колышущейся толпой.
Неподалеку я вдруг с изумлением увидал Леху — он молотил пудовыми кулаками двоих сразу. Поодаль Ложечевский в светящихся клешах артистично, как дирижерской палочкой, фехтовал колом. А в центре драки, на уважительно освобожденном пятачке сошлись голова к голове татуированный уркаган Третьяков с таким же татуированным фиксатым поселковым.
— Бля бу, век свободы не видать, — попеременно сипели они, примеряясь друг к другу одинаковыми финками.
Поселковые дрогнули и покатились вниз, к реке, мы с торжествующим ревом гнали их, не давая оглянуться.
Несколько человек еще отбивались с тележки, тогда Леха и Кочет отцепили их от трактора, разогнали под уклон и отправили догонять своих. Грохоча железным дышлом по булыжникам, тележка со вцепившимися борта поселковыми промчалась по улице и нырнула с обрыва в реку.
Запоздало залились милицейские свистки, подоспели милиционеры на мотоциклах во главе с дядей Мишей. Первым делом они скрутили Третьякова. Танька подбежала ко мне, схватила под руку, и мы чинным прогулочным шагом прошли прямо сквозь милицейскую цепь, удивленно оглядываясь: дерутся, что ли? а мы тут мимо проходили… Мужики расхватывали первых попавшихся девчонок, своих и вовсе не знакомых. Тех, кому не хватило пары, милиционеры запихнули в броневики и увезли.
Мы с Танькой спустились к реке. Здесь, между обрывистыми берегами, было уже темно. Она намочила платок и стала протирать боевые отметины на моем лице.
— Больно?
— Да ну, ты че! Ты б видела, как я двоих уложил, — возбужденно начал рассказывать я. — Он ко мне, а я как зафигачил!..
Танька молча улыбалась, и я замялся, прикрутил громкость.
— А в общем, ничего особенного. Так, помахались немножко…
Мы вскарабкались на песчаный обрыв. Я исподлобья смотрел на белеющие у самого лица Танькины ноги. Она обернулась, прижала подол и кивнула:
— Иди вперед.
Я за руку вытащил ее наверх, и мы сели на бровке. Танька зябко передернула плечами. Я, как по команде, снял пиджак, набросил на нее… И убрал руки на место.
— Ну? — спросила она.
— Что?
— Хриплы-ый!.. — раздался плачущий голос. Трое поселковых, озираясь, ковыляли по берегу. Мы с Танькой разом откинулись на траву. — Суки, стиляги поганые, убью!.. Хриплы-ый, ты где?.. — они прошли под нами.