Мы лежали вплотную, так что чувствовали на губах дыхание друг друга, но даже кончиком пальца не касаясь.
— Твое желание? — шепотом спросила Танька.
— Любое? — шепотом уточнил я.
— Американка.
— Я… — шепотом торжественно начал я. — Я хочу…
Танька, не мигая, не дыша смотрела мне в глаза. Сердце у меня стучало все быстрее, будто скорый поезд разгонялся.
— А я еще не придумал! — вдруг весело, громко сказал я. — Обязательно сразу, что ли?
Танька бесшумно выдохнула. Она приподнялась на локте и наклонилась ко мне сверху.
— Закрой рот, — тихо засмеялась она. — Ты что, есть меня собрался? Вот так…
Я лежал руки по швам, мы касались только губами, но мне очень мешал нос, он почему-то уперся в Танькину щеку, так что я скоро стал задыхаться. Наконец, она отстранилась.
— А я ведь еще не сказал, чего хочу… — прошептал я, отдышавшись.
— Это я так хочу… — ответила Танька. Она снова наклонилась ко мне, и мы обнялись.
По всему городу горели костры, стояли колоннами броневики и бронепоезда, грузовики с огромными портретами. Я весело шагал, размахивая руками — широким зигзагом от костра к костру.
— Революционный привет! — орал я буденновцам и матросам. — Носовое — пли!!
Они смеялись, глядя мне вслед.
В темном крутом переулке под одиноким фонарем, где я встретил Киселя, я услышал вдруг в темноте глухой грохот. Я остановился, и в круг света к моим ногам выкатился, прыгая через сломанный козырек, пробитый красный шлем с тринадцатым номером. Я замер с похолодевшим сердцем. Медленно подобрал шлем и поднял глаза к далекой яркой звезде. Она мигала в небе, будто сигналила что-то…
Антонина встретила меня, строго поджав губы. Она даже не заметила шлем у меня в руках. Как только я вошел, она протянула мне листок.
— Что это? — спросил я.
— Мамино письмо. Отец получил квартиру в гарнизоне. Они ждут тебя. Так будет лучше для всех, и для тебя в первую очередь.
Леха, сидевший с забинтованной пятерней, молча развел руками: я здесь ни при чем.
— Я уже купила билет. После праздника мы тебя проводим. Как раз каникулы, — торопливо добавила она.
Она боялась, что я начну спорить.
Но я не стал спорить, я глянул на фотографию брата и сказал спокойно:
— Это знак.
— Какой знак? — не поняла Антонина.
— Его знак.
АМЕРИКАНКА
И настал праздник.
Мы с Демой, радостно возбужденные, стояли в колонне нашей школы, держа с двух сторон на жердине громадный пенопластовый учебник истории. Сзади историю подпирала Огурцова. Взволнованная Матильда поправляла у нас на груди кумачовые банты. Далеко впереди на главной площади гремел победные марши духовой оркестр, и буханье барабана и раскатистое «ура» разносилось эхом из динамиков по всему городу. А мимо нас шли и шли непрерывным потоком матросы и красногвардейцы, броневики и бронепоезда, буденновцы на мохноногих битюгах. Проплыла «Аврора», чихая выхлопной трубой из-под кормы. Плелись подгоняемые штыками беляки, буржуи и проститутки, здесь же понуро шагал, заложив руки за спину, татуированный анархист, только за ним вместо красноармейца шел старшина дядя Миша, не спуская с него бдительных глаз.
Когда ударные силы революции прошли, рядом с нами остановилась колонна «кирпичной» школы. Кочет и еще трое мужиков тащили на плечах помост со школьной партой, за которой восседал, изображая примерного ученика, Слепень.
— По реке плывет кирпич из села Кукуева! — радостно заорали мы с Демой. — Здорово, мужики!
— Здорово, болты мазутные! — ответил Кочет, вытирая рукавом пот со лба. — Тяжелый, зараза! — кивнул он наверх, на Слепня. — Не посрал, видно, с утра.
Мы с готовностью заржали. Среди кирпичных девчонок, одетых в костюмы всех народов, я увидал Таньку в украинской вышитой рубахе, цветастой юбке с передником и красных сапожках. На голове у нее был венок — спереди бумажные цветы, за спиной разноцветные ленты.
— Иди к нам! — замахал я ей.
Танька воровато глянула на свою учителку и перебежала в нашу колонну. Я отдал жердину с учебником Черному, и Танька взяла меня под руку.
— Девочка, ты из какой школы? — забеспокоилась Матильда, но в это время раздалась команда:
— Школа железнодорожного района — шагом марш! Выше знамена!
Загудели впереди горны, застучали барабаны, и мы двинулись к площади. Громче стал слышен духовой оркестр и раскатистое «ура» идущих впереди колонн, и мы вышли на широкую пустынную площадь, с завешанной кумачом трибуной посередине, под нависшей ленинской пятерней. Далеко по краям площади стояла толпа зрителей за веревочным ограждением, а мы с Танькой гордо шагали под руку на виду у всех.
Мужик на трибуне перелистнул страницу и закричал сорванным голосом:
— Да здравствуют советские школьники — наследники Великого Октября!
И мы изо всех сил заорали в ответ «Ура!!!», размахивая флажками и бумажными гвоздиками, и наше «ура» тоже разносилось из динамиков по всему городу.
— Здорово, правда?! — крикнул я, пока мужик читал про умножение знаний во имя Родины.
— Ага! — крикнула Танька.
— Я уезжаю завтра! — крикнул я. — Насовсем! К родителям! — мне показалось, что если я скажу это здесь и сейчас, в такой торжественный момент, то прозвучит это не так страшно.