— Вот, смотри, ее губы, — показал Черный два сжатых пальца с обгрызенными ногтями, — а вот твои, — он крепко обхватил их сверху пятерней. — Тут главное рот шире открыть и сосать так, чтоб у нее губы синие были.
Мы одновременно разинули рты и застыли так, глядя в небо, втягивая воздух.
— Неудобно же, с открытым ртом, — сказал Дема.
— Так тут тренировка нужна, — самодовольно ухмыльнулся Черный. — Я на помидорах тренировался. Берешь помидор — и высасываешь. Я у деда ящик помидор сожрал, пока научился…
— А дальше?.. — поторопил его Дема с главным. — Ну, там… — указал вниз.
— А там че… — неуверенно сказал Черный. — Там не промахнешься… — Он загасил чинарик и встал. — Дай-ка еще парочку…
— А ты сколько палок зараз мог кинуть? — спросил я.
— Сколько? Ну… пятнадцать-двадцать… — сказал Черный. — Ну, давайте, некогда мне, — и он ушел.
— Как ты думаешь — не брешет? — спросил я, глядя в его худосочную спину.
— Да нет, вроде… — задумчиво ответил Дема.
Мы втроем сидели в сараюшке — мастерской Деминого бати над тазом помидоров. Выпучив глаза и побагровев от натуги, мы пытались высосать хоть один.
— Нет, — тяжело выдохнул Дема. — Твердые, зараза. Может, маринованные попробовать?
— А может, надкусить сперва надо? — Я надкусил помидор, изо всех сил потянул ртом — и чуть не захлебнулся. — А это куда? — хрипло спросил я, откашливаясь и показывая остаток.
— Ешь, куда? Не выкидывать же.
— Посолить бы.
— Ты что, жрать сюда пришел? — заорал Дема.
Мучительно отдуваясь и стараясь не колыхать набитый помидорами живот, я пришел домой. Под вешалкой, уткнувшись носами друг в друга, будто целуясь, стояли черные флотские ботинки сорок четвертого размера и белые Антонинины шпильки. В большой комнате было пусто. Паскудно ухмыляясь, я подкрался к смежной и распахнул дверь.
Леха и Антонина подскочили на диване и сели рядышком, сжав колени и положив сверху ладошки, как первоклассники-паиньки, испуганно блестя влажными глазами и бесшумно переводя дыхание.
Я деловито подошел к книжному шкафу, вытащил огромный том энциклопедии и углубился в чтение. Они сидели не двигаясь. Леха облизнул мокрые губы, Антонина незаметно пыталась поправить что-то на спине.
— Обед на плите, — пискнула она.
— Уже наелся, — ответил я, не отрываясь от книги.
— Пойди и принеси мне дневник, — кашлянув, придала она строгости голосу.
— Перебьешься.
— Я напишу отцу, так и знай!
— Я тоже маме кой-чего напишу, — ухмыльнулся я.
Они страдальчески поглядывали то друг на друга, то на меня. Я перелистнул страницу.
— Пойду, пожалуй… — сказал Леха.
Не дождавшись ответа, он бочком прошел мимо меня.
— А Танька с «кирпичными» гуляет. Недолго плакала, — злорадно сказал он из коридора.
— Ты че? — я оторвался от книги.
— А что ей теперь — в монастырь идти? — Леха хлопнул дверью.
Пораженный новостью, я обернулся к Антонине. Глаза у нее наливались слезами, губы дрожали. Она вдруг молча вскочила, вырвала у меня энциклопедию и изо всех сил дала по голове, так что книжка лопнула надвое, потом упала на диван лицом вниз и зарыдала.
— Да ладно, чего ты… Завтра придет… — неуверенно сказал я, глядя на ее вздрагивающие плечи.
Я погасил свет и лег в большой комнате. Повернулся к стене — и обомлел: рядом лежала, взбугрив одеяло огромными формами, Матильда в своем синем парадном платье и крахмальной кофте.
— Мне холодно, Колядко, — строго сказала она.
— Ага… сейчас… — Я торопливо вскочил, набросил сверху на одеяло школьный пиджак, заранее широко разинул рот и вскарабкался на нее.
ГЛУБОКАЯ РАЗВЕДКА
По главной улице ехали победным маршем буденновцы на мохноногих тяжеловозах и волокли за собой обвязанных канатом врагов революции: толстого буржуя в громадном, как паровозная труба, цилиндре, нэпманскую проститутку в чернобурке и шляпке с пером, белого генерала с моноклем и анархиста в широченных галифе и рваной майке, разрисованного до бровей синей татуировкой. Сзади их подгоняли штыками суровые красноармейцы, а с обеих сторон бежали пацаны и с восторгом орали:
— Контра! Контра недобитая!
Анархист мрачно скалился на них железными фиксами, бормотал что-то под нос и злобно чиркал пальцем по горлу.
— Третьяков! С батей сидел, — гордо сказал Дема. Мы втроем возвращались из школы. — Кликуха такая. Как в Третьяковской галерее: два часа смотреть будешь — не оторвешься!
— А как ты думаешь, проститутка тоже настоящая?
— Не, артистка, наверное, — вздохнул Дема.
— Вот бы на настоящую хоть раз посмотреть, — мечтательно сказал Кисель. — Хоть одним глазком…
— Ты че! Настоящие днем не ходят — это ж со стыдухи сдохнуть можно…
Во дворе за дощатым столбом забивали козла милицейский старшина дядя Миша в расстегнутом кителе, с наганом в мятой кобуре, однорукий дядя Гоша и худосочный мужик с недовольно сморщенным лицом под белой шляпой. Он держал костяшки у самой груди и еще плечами закрывался, чтоб не подглядывали. И не бил об стол, как положено, а клал осторожно, будто еще раздумывал, и пальцем подпихивал на место.
Мы сели рядом, делать все равно было нечего.
— Только чтоб не семафорить, пацаны! — предупредил дядя Гоша. — На пиво рубимся. Последний кон.