В это время из подъезда выпорхнули под ручку мои голубки при полном параде — Леха в тельняшке и Антонина с начесом.
— Ку-уда? — грозно спросил я.
— В кино, — Леха торопливо показал в оправдание два билета.
— Смотрите у меня! — строго предупредил я.
— Это ты зря, — сказал дядя Миша, задумчиво разглядывая костяшки. — Ты Антонине домашний арест не устраивай. Баба без мужика не может — не маленький, должон понимать… Это мужик может всю свою силу воли в кулак зажать, — он почему-то зажал силу воли в жилистый кулак около ширинки, — и терпеть. А баба нет… Помню, в Германии наших баб освободили из вражеской неволи, — обратился он к дяде Гоше. — Два барака. А они как на нас кинулись: три года мужиков не видали. И че ж ты думаешь, как с мужиком ляжет, так и с ума сходит. От нерастраченной страсти. Все сошли!
— Все? — восторженно поразился Дема.
— Все! — отрезал дядя Миша и грохнул костяшкой. — Шесть-пусто!
— Разврат один у них на уме, вот что я скажу! — недовольно проскрипел мужик под шляпой, глянув вслед Лехе с Антониной и принимаясь изучать свой боезапас. — Разврат и вражеская пропаганда!.. Он ее, родимую, и так! И — так! И так! И так!! — ожесточенно повертел он руками, будто руль крутил… — Я двадцать лет бутербродом лежал, пока моя стыдиться перестала, перевернул — и будто на другой женился. Потому и семья крепкая была! А они — и так! И так!! И так!!! Пятилетку в четыре года, и разбежались! Разврат, вот что я скажу! Твисты-глисты, летки-енки! Развал государства!.. Пусто-два! — Он оскорбленно поджал губы и подвинул костяшку.
— Дядь Гош, а ты, правда, в разведке служил? — спросил я.
— А?.. В танковой… — задумался теперь дядя Гоша, расставив перед собой костяшки и скребя затылок единственной рукой. — Глубокая разведка, сдавай ордена, пиши прощальные письма…
— А на Курской дуге был?
— А как же… Великая битва. Три дня не жрамши, живот громче танка рычит, а конца все не видать. Тут, смотрю, — оживился он, — одинокая избенка. Ну, я ее на всяк случай гусеницей зацепил, стена упала, а там — немецкий склад. Ну, мы выскочили, кругом пальба, а мы консервы финками курочим и жрем прямо из банок. Вроде, куриные ноги, только поменьше. Тут лейтенант наш подлетает, командир роты, а он по-немецки шпрехал. Читает — а это лягушачье мясо! — захохотал он и опять умолк, почесывая затылок.
— И че? — спросил Кисель.
— А че?.. — задумчиво сказал дядя Гоша. — Проблевались — и опять в бой с пустым животом… Великий подвиг народа!.. — с чувством закончил он.
Он, прижав спичку, пальцем выстрелил высоко вверх коробок, прикурил, поймал коробок и спрятал в карман.
— Рыба! — и со всего плеча припечатал последнюю костяшку.
— Дема, ты бы со мной в разведку пошел? — спросил я, когда мы курили за сараями.
— А че? — насторожился Дема.
— Нет, ты скажи, пошел бы?
— Ну, предположим, пошел, — осторожно ответил он.
— Леха говорит, Танька с «кирпичными» гуляет.
— Да ты че, на «кирпичку»?! — Дема даже засмеялся. — Туда только на танке заедешь!
— Эх, ты, а еще кореш называется! — горько сказал я. — А клялся!..
— Что же она, виновата теперь? — вдруг сказал Кисель.
— Что-о? — изумленно протянул я.
— А представь себя на ее месте, — упрямо сказал Кисель. — Он тоже виноват, что так по-глупому разбился, ее одну оставил.
Я медленно поднялся.
— Не судите, и не судимы будете! — Кисель отступил на шаг.
— Что ты сказал? — процедил я. — Повтори?
— Это не я сказал, это Бог сказал…
Я врезал ему по морде. Кисель даже не поднял руки, только качнулся. Дема влез между нами и оттолкнул меня.
— Ты че! Совсем трехнулся? Ему же драться нельзя! Он же тебе ответить не может!
— Да идите вы оба! — заорал я. — Чтобы я еще раз к вам подошел! Да провалиться мне на этом месте! — Я повернулся и пошел от них. — А если не вернусь, то… А-а! — только махнул я рукой. Так я потерял навек сразу двух лучших друзей.
Зорко выглядывая из-за угла, короткими бросками пересекая улицы, я бесшумно крался по вражеской территории. Распластавшись по стене дома, переждал, пока пройдет, пыля клешами, неприятельский патруль, и засел в дозоре напротив Танькиной пятиэтажки. Вскоре ее окно погасло, и Танька в белом платье простучала шпильками через двор.
Я вышел из укрытия ей навстречу.
— Ты что, с ума сошел? — она быстро оглянулась по сторонам. — Беги быстро домой! Сейчас наши подойдут!
— Значит, правду говорят, что ты опять с ними? Он за тебя год дрался, а ты опять с ними?!
Танька мучительно вздохнула сквозь зубы.
— Ты еще маленький, ты не понимаешь, — мягко сказала она.
— Я на год всего младше тебя. Мне тоже через год будет пятнадцать.
— А мне через год будет шестнадцать! — закричала Танька. — А потом восемнадцать! Что мне, всю жизнь дома просидеть?
— Тань, не ходи, я тебя прошу… — я заступил ей дорогу.
— Да отвяжись ты от меня, в самом деле! — не выдержала она.
— Тань, я тебя не пущу! — я схватил ее за руки. — Ты не имеешь права!..
В конце дорожки послышался скрежет подкованных каблуков и гогот «кирпичной» кодлы.
— Господи, да уйди же ты, ради Бога! — плачущим голосом сказала Танька. — Прячься! — она силой столкнула меня с дорожки в кусты.