Американская грязь полностью

– Es un prerrequisito.

Это обязательное условие. Ребека кивнула.

– Мой папи погиб, – прошептал Лука.

Раньше он не хотел произносить эти слова вслух, не хотел признавать случившееся. Выдавив их из груди, мальчик почувствовал, как где-то внутри надломился и отлетел кусок какой-то гнилой материи. Там, где он хранил эти слова, теперь горела рваная рана.

– О нет, – выговорила Ребека. Она прильнула к нему так, словно потеряла на миг равновесие. Она коснулась лбом его лба, и оба закрыли глаза.

В следующие несколько дней недостающие фрагменты истории двух сестер то и дело всплывали на поверхность. Например, ненужный Соледад «парень» оказался palabrero, то есть лидером местной шайки, подчинявшейся международной банде. Он был достаточно жестоким и влиятельным, чтобы делать с Соледад все, что душе угодно, и не бояться ответственности, однако недостаточно жестоким и влиятельным, чтобы пользоваться ей единолично. Жизнь Соледад быстро превратилась в череду мучений. Некоторые из них она свободно обсуждала с сестрой, но готова была на любое сумасбродство, лишь бы только утаить все от папи. Потому что понимала: узнай отец о том, что происходит, он попытался бы защитить Соледад, что равнялось самоубийству.

Ребека знала, что Иван – так звали нежелательного поклонника – иногда позволял Соледад ходить школу, а иногда нет. Но многого она не знала: что он всегда разрешал Соледад возвращаться на ночь домой, потому что в его извращенном сознании это помогало ей хранить добродетель. Что ее порядочность, ее моральное сопротивление и даже совершенно очевидная ненависть к нему – все это только больше заводило Ивана. Что Соледад, догадавшись об этом, иногда пыталась делать вид, что ей приятна его компания, – в надежде, что надоест ему. И что теперь, вспоминая, как когда-то разыгрывала перед Иваном удовольствие, Соледад сгорала от стыда. Все равно это оказалось бесполезно: никакое притворство не смогло бы затмить ее красоту.

Как-то раз парень показал ей фотографию отеля, в котором работал ее отец. Иван назвал его по имени, а потом вручил ей мобильный телефон и велел отвечать каждый раз, когда она будет слышать сигнал, чем бы в тот момент ни занималась. И объяснил, как писать эсэмэс.

– Как же круто жить, да, Соле? – с ухмылкой сказал он.

Девочку передернуло: он сократил ее имя, словно был ей родным человеком.

В течение всех этих мучительных недель Соледад – которая знала, что может защитить сестру, только держась от нее подальше, – почти не виделась с Ребекой. Когда звонил Иван, девушка послушно бросала свои дела и спешила к нему. Она оставляла корзину с продуктами посреди магазина, покидала очередь на автобус, выходила из школьного кабинета – и шагала к Ивану, словно зомби.

Дважды на глазах Соледад Иван стрелял человеку в затылок. Один раз пинал девятилетнего мальчика ногами в живот, пока тот не закашлял кровью: так они посвящали детей – chequeos – в банду. В тот день она спросила Ивана, что случится, если она не ответит на его звонок, и тот ударил ее по лицу наотмашь. На подбородке у девочки остался синяк, а на губе – трещина, происхождение которых потом было непросто объяснить отцу. Она попыталась успокоить Ивана:

– Я имела в виду, если я буду в душе. Или рядом будет папи, и я не смогу говорить.

На этих словах парень занес руку и сделал вид, будто снова собирается ее ударить. Увидев, как Соледад вздрогнула и сжалась в комок, он рассмеялся и сказал:

– Просто отвечай на звонки, puta[65].

А потом один из дружков предложил Ивану денег, чтобы провести с девочкой часок наедине, и тот согласился.

Не то чтобы Соледад всерьез хотела умереть. В конце концов, она всегда была счастливым ребенком и до сих пор помнила, каково это – испытывать счастье. Пусть она сомневалась, что когда-нибудь сумеет вновь пережить это чувство, но воспоминание о нем давало ей некоторую надежду. И все же в те долгие недели ей не раз приходило в голову: можно ведь просто провести лезвием бритвы по переплетению вен на запястье. Или взять самодельный пистолет – который Иван всегда клал на тумбочку, прежде чем делать с Соледад то, что он делал, – наставить на него и спустить курок. Застрелить его и посмотреть, как его мозги разбрызгаются по потолку, а потом приставить дуло к своему виску, прежде чем прибегут дружки Ивана и отомстят за содеянное. Покончить со всем этим раз и навсегда, освободиться от бесконечной пытки. Но потом Соледад думала о папи и о том, какие страдания принесет ему это освобождение. И мами с бабушкой дома в облачном лесу, когда папи поедет к ним в горы, чтобы сообщить ужасную новость. Но тяжелее всего ей давалась мысль о Ребеке. Та была напугана, но пока что цела. Они еще не успели до нее добраться, и осознание этого чуда придавало девочке сил. Ее сестренка еще могла спастись.

Однажды, лежа на кровати в одних трусах, Иван курил сигарету. Затянувшись, он выпустил дым в спину Соледад, которая сидела, чуть съежившись, у него в ногах.

– Говорят, у тебя есть сестра. – Пальцем ноги он ткнул девочку между лопаток.