Как же ей повезло, что в тот момент Иван не видел ее лица – ему бы не составило труда распознать на нем бесконечный ужас, охвативший девочку при этих словах.
– Почему ты о ней не рассказывала?
Соледад прикрывалась простыней, чуть зажав ткань локтями. Растянув губы в некое подобие улыбки, она повернулась к Ивану и сказала:
– Мы с ней почти не общаемся. У нас нет ничего общего.
За дверью слышались голоса – подельники Ивана о чем-то спорили. Где-то на улице с визгом носились друг за другом дети. Солнечные лучи падали в открытое окно почти под прямым углом.
– Ничего общего, говоришь?
Он подался вперед и сдернул с девочки простыню. Ткнул ее в грудь и стал смотреть, как та дрожит.
– А я совсем другое слышал. – Бросив еще целую сигарету в пепельницу на прикроватной тумбе, он уселся на колени. – Черт бы тебя побрал, крошка. Давай еще разок.
Соледад терпела его с привычным отвращением, к которому теперь добавилось какое-то новое чувство, куда более острое и жуткое. Когда Иван кончил и велел ей наутро привести сестру, девочка пошла домой, закинула в рюкзак вещи, забрала из кофейной банки на холодильнике все небольшие сбережения, что отец откладывал со своей зарплаты, и села за стол дожидаться Ребеку. Тем временем она написала записку:
О многих деталях этой истории Ребека не знала. Но ей было известно, что в тот день, когда старшая сестра ждала ее за столом на кухне, она успела отправить эсэмэс Сесару – двоюродному брату, который жил в Мэриленде. Сесар не стал задавать вопросов, потому что и сам знал все ответы и просто хотел помочь. Он спросил, смогут ли сестры подождать еще хотя бы пару дней – чтобы он нашел койота, который довезет их из Гондураса прямо до севера. Но Соледад ответила, что ждать никак нельзя. Что уезжают они прямо сейчас. Ребека знала, что, с тех пор как они отправились в дорогу, Сесар успел нанять проверенного койота и договорился, чтобы их встретили на границе. Ребека не знала, что брат заплатил по четыре тысячи долларов за каждую. Но даже знай она эти цифры, такая огромная сумма ничего бы ей не сказала. Четыре тысячи или четыре миллиона – все это для Ребеки было в равной степени за пределами реальности.
