– И надо было тебе об этом сказать? – простонала Мария. – Меня и так мучает совесть, что я в отъезде. В поисках развлечений, как сказала бы моя сестра Йоханна! Я понимаю: мне стоило бы провести хоть один вечер с Рут и Стивеном, – снова вздохнула она. – Но когда я планирую это сделать, тут же появляется Пандора или Шерлейн и предлагает что-нибудь невероятно увлекательное! И я просто не могу отказать. Мне очень нравится говорить и спорить с людьми искусства! Да чтобы я, Мария Штайнманн из Лауши, сидела в квартале богемы в Нью-Йорке и спорила об экспрессионизме, я такого себе и в самых диких мечтах представить не могла! И вот теперь сижу здесь с тобой…
В тот же миг у нее защемило сердце от сильной любви к этому мужчине.
– Обязательно нужно было упоминать меня в одном ряду со всеми этими сумасшедшими? – проворчал он. – Мне не по себе от мысли, что ты так много времени проводишь в Гринвич-Виллидж. Я волнуюсь, что с тобой может что-нибудь случиться…
– Да что со мной там может произойти? – смеясь, спросила она.
Квартал богемы очень настораживал Франко, она знала это. Там не было таких запахов и таких людей, как в Маленькой Италии или Чайна-тауне. Там на улицах звучала смесь английского, идиш, русского и немецкого; места мало, здания обветшалые. Но без особых неожиданностей. Мария постаралась успокоить друга.
– Недаром этот квартал называется деревней. Здесь все друг друга знают, поэтому там я себя чувствую комфортнее, чем в доме Рут с пустым громадным холлом и бесконечно длинными коридорами!
Когда он ничего не ответил, Мария сказала:
– Кроме того, ты ведь знаешь, почему я стараюсь находиться ближе ко всем творческим личностям… – Ее лицо опечалилось. – Ах, Франко, что же со мной случилось? Никогда в жизни я еще не была так счастлива, как теперь, почему же я не могу запечатлеть это прекрасное чувство в блокноте для рисования?!
– Только не плачь,
Мария слегка улыбнулась от такого замечания.
– Ты же не болеешь! А Пандора ведет себя так, словно тебя нужно лечить! Я до сих пор вспоминаю тот «вечер свободы слова», который она организовала для нас на прошлой неделе! Мне и сегодня неясно, какие цели она при этом преследовала.
Франко закатил глаза. Собеседники так быстро меняли темы, как горные козы прыгают с камня на камень: равноправие женщин, русская революция, Толстой, свободная любовь…
– А что ты имеешь против свободной любви? – переспросила Мария, слегка улыбнувшись.
Она нежно убрала с его лба мокрую от пота прядь. Ей не хотелось спорить с Франко.
– На позапрошлой неделе – прогулка с фотографом Гаррисоном. Я этого до сих пор не могу простить Пандоре! – сжал кулаки Франко.
– Но почему? Разве ты не считаешь любопытным когда-нибудь познакомиться с темной стороной этого города, а не наслаждаться вечно блестящим стилем модерн?
– Темной стороной города? Об этом мне не должен рассказывать пробегающий мимо фотограф! А потом… эти ужасные фотографии, которые он делает! Ты считаешь, что люди, вынужденные жить в тесноте, словно звери, желают, чтобы он их снимал? Для кого ценно такое искусство?! Он хорошо зарабатывает на несчастье этих людей.
Франко так разозлился, что вспугнул особенно наглую чайку, которая хотела опуститься на край стола.
– Это что, несет в себе художественную ценность, если ты после экскурсии по трущобам будешь видеть кошмары?
– Вид этих несчастных людей я пронесу в памяти до конца своих дней.
Мария отвернулась, не выдержав взгляда его темных глаз. Собственно, ей больше не хотелось продолжать разговор, но все же она считала, что нужно объясниться:
– Гаррисон говорит, что если были мужчины и женщины, которые построили трущобы, значит, должны найтись мужчины и женщины, которые их уберут! Я бы так хотела, чтобы это случилось когда-нибудь!
– Этот Гаррисон и все остальные стараются казаться такими важными! Каждый хочет стать таким значительным! – язвительно заметил Франко.
– Но ведь это хорошо, если люди хотят что-то изменить, правда?
– А что они меняют,
Мария растерянно смотрела на гору черных раковин, которые громоздились на его тарелке.
