Он принял душ. Сходил пройтись – всего через мост и обратно. Солнце в небе напоминало потертый четвертак, и к полудню воздух прогрелся настолько, что, возвращаясь домой, в теплом пальто он взмок. Он сгонял на «тойоте» в «Деликатесы Фреда» за бутылкой вина. Бутылка стоила двадцатку, что показалось Тени гарантией качества. Он не слишком хорошо разбирался в винах, поэтому купил калифорнийское каберне, так как видел однажды наклейку – когда он еще был моложе и люди прилепляли наклейки на бамперы машин, – где значилось: «ЖИЗНЬ – ЭТО КАБЕРНЕ», он тогда еще очень смеялся над игрой слов с припевом из знаменитого киношлягера.
В подарок Ольсенам он купил растение в горшке. Зеленые листья, никаких цветов. Совершенно ничего романтического.
Еще он купил пакет молока (которое не выпьет) и набор из фруктов (который не съест).
После этого он доехал до закусочной Мейбл и купил там один-единственный завертыш.
При виде его лицо Мейбл осветила улыбка.
– Хинцельман тебя поймал?
– Я и не знал, что он меня ищет.
– Ищет. Хочет взять тебя с собой на рыбалку на льду. И Чад Муллиган спрашивал, не видела ли я тебя. Приехала его кузина из другого штата. Троюродная сестра, мы таких еще называли поцелуйными кузинами. Такая душечка. Она тебе понравится. – Положив пирог в бумажный пакет, Мейбл закрутила верх, чтобы пирог не остыл.
Тень проехал весь долгий путь до дому: одной рукой крутил баранку, а другой держал пирог, от которого откусывал по дороге. Крошки сыпались ему на джинсы и на пол машины. Тень проехал библиотеку на южном берегу озера. Укутанный снегом и залитый полуденным солнцем городок казался черно-белым. Весна представлялась невообразимо далекой: драндулет будет вечно маячить на льду посреди шалашиков рыбаков, трейлеров и следов снегоходов.
Вернувшись к себе, он припарковал машину и прошел по подъездной дорожке к лестнице своей квартиры. Щеглы и поползни у кормушки для птиц не удостоили его и взглядом. Он вошел внутрь, полил растение, спрашивая себя, не следует ли поставить каберне в холодильник.
До шести еще оставалась уйма времени.
Тень пожалел, что не может больше спокойно смотреть телевизор. Ему хотелось, чтобы его развлекли, не хотелось думать, хотелось просто посидеть, давая омывать себя потоку картиной и звука. «Хочешь увидеть титьки Люси?» – прошептало что-то из его памяти голосом Люси, и он покачал головой, хотя никто не мог увидеть этого жеста.
Тут Тень понял, что нервничает.
Со времени его ареста три года назад это будет его первое общение с людьми – нормальными людьми, не сокамерниками, не богами и культурными героями, не сущностями из сновидений. Ему придется разговаривать, подавать реплики от имени Майка Айнселя.
Зазвонил телефон.
– Да?
– Разве так полагается отвечать на телефонный звонок? – прорычал Среда.
– Когда мне подключат телефон, тогда и буду отвечать вежливо, – отозвался Тень. – Чем могу помочь?
– Не знаю, – ответил Среда. Повисла пауза. Потом он сказал: – Организовывать богов – все равно что пытаться выстроить в шеренгу скот. Ни тем, ни другим порядок не свойствен. – В голосе Среды звучала смертельная усталость, какой Тень никогда не замечал раньше.
– Что случилось?
– Трудно все. Слишком, черт побери, трудно. Даже не знаю, получится ли. С тем же успехом мы можем просто перерезать себе горло. Просто перерезать горло сами себе.
– Не надо тебе так говорить.
– Ну да, ну да.
– Что же, если ты перережешь себе горло, – Тень шуткой попытался вытянуть Среду из его депрессии, – возможно, тебе даже больно не будет.
– Будет. Даже для таких, как мы, боль есть боль. Когда действуешь в материальном мире, материальный мир воздействует на тебя. Боль причиняет страдание так же, как жадность пьянит, а похоть жжет. Возможно, мы и умираем трудно, возможно, нас не так просто прикончить раз и навсегда, но мы все же умираем. Если нас еще любят и помнят, нечто, очень похожее на нас, занимает наше место, и вся чертова канитель начинается сызнова. А если нас позабыли, с нами покончено.
Тень не нашел, что на это сказать.
– Ты откуда звонишь?
– Не твое собачье дело.
– Ты пьян?
– Пока еще нет. Я все думаю о Торе. Ты его никогда не встречал. Большой парень, совсем как ты. Добросердечный. Не слишком умный, черт возьми, но отдаст тебе рубаху с тела, если его попросишь. И убил себя. Засунул ствол в рот и прострелил себе башку в Филадельфии в 1932 году. Ну разве так положено умирать богу?
– Прости.
– Тебе же насрать, сынок. Он был вроде тебя. Тупой громила. – Среда замолчал и закашлялся.
– Что случилось? – во второй раз спросил Тень.
– Они вышли на связь.
– Кто?
– Оппозиция.
– И?
– Хотят обсудить перемирие. Мирные переговоры. Живи и давай, черт побери, жить другим.
– И что будет теперь?
– Теперь я поеду пить плохой кофе с технопридурками в Массоник-холл в Канзас-Сити.
– О'кей. Ты меня где-нибудь подхватишь или мне туда подъехать?
– Оставайся на месте и не высовывайся. Ни во что не впутывайся. Слышишь?
– Но…
Послышался щелчок, а за ним – молчание мертвой линии. Телефон все еще был отключен. Гудка не было, как не было его и прежде.
