Водитель бурчит и трогает с места, такси вливается в поток машин. Таксист небрит, одет в толстый свитер цвета пыли, а еще на носу у него пластмассовые солнечные очки. День серый, сгущаются сумерки: может, у водителя плохо с глазами? Дворники, елозя по стеклу, размазывают улицу в серые тени и пятна неоновых огней.
Из ниоткуда перед такси возникает вдруг грузовик, и таксист ругается – поминая бороду пророка.
Салим смотрит на именную табличку на приборной доске, но не может различить слов.
– Давно водишь такси, друг? – спрашивает он на родном языке.
– Десять лет, – на том же языке отвечает таксист. – Ты откуда?
– Из Муската, – говорит Салим. – В Омане.
– Из Омана. Я бывал в Омане. Давно это было. Ты слышал о городе Убар?
– Слышал, – отвечает Салим. – Потерянный Город Башен. Его пять-десять лет назад откопали в пустыне, не помню точно когда. Ты был на раскопках?
– Вроде того. Хороший был город. По ночам там ставили шатры три, может, четыре тысячи человек: каждый путник останавливался отдохнуть в Убаре, и музыка играла, и вино текло рекой, и вода там текла тоже, вот почему выстроили там город.
– И я это слышал, – говорит Салим. – Он погиб сколько – тысячу лет назад? Две?
Таксист молчит. Они стоят на светофоре. Красный свет сменяется зеленым, но таксист не трогается с места, и тут же позади начинает завывать какофония гудков. Нерешительно Салим протягивает руку в щель над плексигласом и трогает таксиста за плечо. Голова того вздергивается от неожиданности, он вдавливает педаль газа, и машина рывком проскакивает перекресток.
– Чертблячертчерт, – говорит таксист по-английски.
– Ты, верно, очень устал, друг.
– Я вот уже тридцать часов за баранкой этого Аллахом проклятого такси. Это уж слишком. А до того я спал пять часов, а до того еще четырнадцать отъездил. Перед Рождеством людей всегда не хватает.
– Надеюсь, ты много заработал, – говорит Салим.
Таксист вздыхает.
– Если бы. Сегодня утром я повез одного с пятьдесят первой в аэропорт Ньюарк. А когда мы туда приехали, он выскочил и убежал в зал прилета, и я не смог его отыскать. Пятьдесят долларов тю-тю, и пришлось еще самому заплатить дорожную пошлину на обратном пути.
Салим кивает:
– А я весь день прождал в приемной человека, который отказывается меня принять. Мой шурин меня ненавидит. Я уже неделю в Америке, но только проедаю деньги. Я ничего не продал.
– Что ты продаешь?
– Дерьмо, – говорит Салим, – никому не нужные побрякушки и сувениры для туристов. Гадкое, дешевое, дурацкое, уродливое дерьмо.
Таксист резко выворачивает вправо, объезжает что-то, едет дальше по прямой. Салим удивляется, как это он вообще видит, куда едет – ведь дождь, вечер, да к тому же толстые солнечные очки.
– Ты пытаешься продавать дерьмо?
– Да, – говорит Салим, дрожащий от волнения и ужаса, потому что сказал правду об образцах своего шурина.
– И его не покупают?
– Нет.
– Странно. Посмотри на здешние магазины, только его тут и продают.
Салим нервно улыбается.
Улицу перед ними перегораживает грузовик: краснолицый коп впереди размахивает, кричит и приказывает свернуть на ближайшую стрит.
– Поедем в объезд через Восьмую авеню, – говорит таксист.
Они сворачивают, на Восьмой – сплошная пробка. Воют гудки, но машины не двигаются.
Водитель кренится на сиденье. Его подбородок опускается на грудь, раз, другой, третий. Потом он начинает тихонько похрапывать. Салим протягивает руку, чтобы разбудить его, надеясь, что поступает как нужно. И когда он трясет водителя за плечо, тот шевелится, и рука Салима касается его лица, сбивая солнечные очки ему на колени.
Таксист открывает глаза и водворяет на место черные пластмассовые очки, но уже слишком поздно. Салим видел его глаза.
Машина едва ползет вперед под дождем. Перещелкивают, возрастая, цифры на счетчике.
– Ты меня убьешь? – спрашивает Салим. Губы таксиста поджаты. Салим следит за его лицом в зеркальце заднего обзора.
– Нет, – едва слышно отвечает таксист.
Машина снова останавливается. Дождь стучит по крыше.
– Моя бабушка клялась, что однажды вечером на краю пустыни видела ифрита или, быть может, это был марид, – начинает Салим. – Мы сказали, что это всего лишь самум, небольшая буря, но она твердила, нет, это ифрит, она, мол, видела его лицо, и его глаза были, как у тебя, словно два языка пламени.
Таксист улыбается, но его глаза скрыты за толстыми черными пластмассовыми очками, и Салим не может понять, веселая это улыбка или нет.
– Бабушки и сюда добрались, – говорит он.
– Много в Нью-Йорке джиннов? – спрашивает Салим.
– Нет. Нас тут немного.
– Есть ангелы и есть люди, которых Аллах сотворил из грязи, и есть еще народ огня, джинны.
– Здесь о моем народе ничего не знают. Думают, мы исполняем желания. Если бы я мог исполнять желания, как по-твоему, водил бы я такси?
– Я не понимаю.
Таксист как будто помрачнел. Салим смотрит на его лицо в зеркальце, наблюдает за тем, как шевелятся губы ифрита, когда он говорит:
