– Когда я был еще молокососом, – сказал он, – повстречалась мне в поднебесной одна женщина, которая позволяла мне мять ее за сиськи. Она предсказала мне будущее. Сказала, что сгину я и погибну там, где заходит солнце, и что судьбу мою решит прихоть мертвой бабы. Я тогда засмеялся, плеснул себе еще ячменного вина61 и опять принялся мять ее за сиськи и крепко целовать ее прелестные губки. Хорошее было время – серые монахи еще к нам не пожаловали и не отправились по зеленому морю на запад. А теперь... – Он замолк на полуфразе. Повернул голову и посмотрел на Тень. – Не доверяй ему, – сказал он с укором.
– Кому?
– Среде. Ему нельзя доверять.
– Я и не должен ему доверять. Я на него работаю.
– Ты помнишь, как это делать?
– Что делать?
У Тени было ощущение, что он разговаривает с полудюжиной разных людей. Этот нелепый лепрекон путался, менял маску за маской, перескакивал с одной темы на другую, будто у него в голове возгорались, прогорали и навсегда угасали последние очаги мозговых клеток.
– Монеты доставать, приятель. Монеты. Я же тебе показывал, помнишь?
Он поднес к лицу два пальца, посмотрел на них, а потом вынул изо рта золотую монету. Он кинул монету Тени, тот вытянул руку, чтобы поймать ее, но монета до него не долетела.
– Я был пьян, – сказал Тень, – ничего не помню.
Суини заковылял через дорогу. На улице светало, и мир из черно-белого стал серо-белым. Тень пошел следом за Суини. Тот шагал широко и размашисто, и казалось, он вот-вот упадет, но ноги всякий раз вставали на землю и шаг за шагом вели его вперед. Когда они дошли до моста, он оперся рукой о кирпичную кладку, повернулся и сказал:
– У тебя найдется несколько баксов? Мне много не нужно. Куплю билет на автобус и уеду отсюда. Двадцатки хватит. Дашь? Всего-то паршивая двадцатка, а?
– И куда ты уедешь по билету за двадцать долларов? – спросил Тень.
– Все равно, лишь бы подальше отсюда, – сказал Суини. – Пока не грянула буря. Подальше от мира, в котором наркота стала религией масс. Куда глаза глядят.
Он остановился, утер нос тыльной стороной ладони, а потом обтер ладонь о рукав.
Тень залез в карман джинсов, вынул двадцатку и протянул ее Суини.
– На.
Суини скомкал ее и затолкал поглубже в нагрудный карман замасленной джинсовой куртки, под нашивку, на которой были изображены два грифа, сидящие на сухой ветке, а между ними надпись: КОЙ, НА ХРЕН, ПОТЕРПИ! У МЕНЯ ДУША ГОРИТ! Суини кивнул.
– Как раз хватит добраться куда надо, – сказал он.
Он прислонился к кирпичной кладке, порылся в карманах в поисках притаренного бычка и аккуратно прикурил, стараясь не обжечь пальцы и не спалить бороду.
– Послушай меня, – обратился он к Тени, будто это были его первые слова за это утро. – Ты ходишь под виселицей, на шее у тебя веревка, а на каждом плече сидят по ворону и ждут не дождутся, чтоб выклевать тебе глаза. Дерево, на котором тебя вздернут, пустило глубокие корни, ветвями оно упирается в небо, а корнями спускается в ад, и весь твой мир – всего-навсего ветка, с которой свисает веревка. – Он замолк. – Передохну здесь чуток, – и сполз вниз по кирпичной кладке.
– Удачи, – сказал Тень.
– Твою мать, да мне хана, – сказал Бешеный Суини. – Неважно, забей. Спасибо.
Тень направился к городу. Было восемь утра, и Кейро пробуждался ото сна. Он оглянулся: Суини – бледный, лицо в разводах от грязи и слез – провожал его взглядом.
Это был последний раз, когда Тень видел Бешеного Суини живым.
Короткие зимние дни перед Рождеством были – все равно что проблески света в зимней тьме, и время в доме смерти летело быстро.
Двадцать третьего декабря Шакель и Ибис устраивали у себя поминки по Лайле Гудчайлд. Суетливые женщины забили кухню всякими коробками, кастрюлями, сковородками, тапперуэрскими пищевыми контейнерами62, гроб с покойницей стоял в гостиной в окружении оранжерейных цветов. С противоположной стороны был накрыт стол, горой заваленный едой: капустным салатом, бобами, кукурузными хашпаппиз, курицей, ребрышками, китайской вигной63; к середине дня дом заполнился людьми, они плакали, смеялись, здоровались со священником за руку. Все было организовано тихо и незаметно и проходило под присмотром двух строго одетых господ, Шакеля и Ибиса. Похороны были назначены на утро следующего дня.
В холле зазвонил телефон (это был «Бакелит»64, еще дисковый), трубку взял мистер Ибис. Потом он отвел Тень в сторону.
– Звонили из полиции, – сказал он. – Заберете тело?
– Конечно.
– Не привлекайте лишнего внимания. Вот, держите. – Он записал адрес на листке бумаги и протянул его Тени. Тень прочитал – адрес был написан безупречным каллиграфическим почерком, – сложил листок и сунул в карман.
– Там будет полицейская машина, – добавил Ибис.
