– Мне бы попросить кое о чем Кардиффского исполина. Да вот не знаю, который исполин настоящий? Одни говорят, этот, другие – тот, что в Нибло. А я все бегаю от одного к другому, потому что надо же знать точно, какой правильный. Мать говорит: доверяй мистеру Барнуму, да только она не в себе от лихорадки.
– Сомневаюсь я, что у тебя хоть на какого денег хватит, – проговорил Чурба.
– О, у меня как раз доллар, – ответил мальчик и потряс мешочком с мелочью.
– Ну раз так, я тебе скажу: этот самый исполин и есть настоящий.
– А откуда вы знаете?
– Слово даю, – ответил Чурба. – Как же мне не знать, если этого каменного человека откопали у меня на ферме.
– Ладно, а когда оно открывается? Мне бы успеть обратно накормить маму супом.
В животе у Чурбы зашевелились угри, и он рыгнул, прикрывшись рукой.
– Откроется, когда я скажу. Если обещаешь не безобразничать, проведу тебя внутрь. Давай свой доллар.
Дымящийся мальчик побросал холодные монетки Чурбе в перчатку.
– Шевелись, а то холодно, – приказал тот. – Вообще-то я мелочь не беру, но по случаю Нового года…
– Ух спасибо! – воскликнул мальчик.
– Только не проси у моего Голиафа слишком много, он тебе не Санта-Клаус.
– Что вы, сэр, – сказал мальчик, – только чтоб мама жива была.
Коммодор Корнелиус Вандербильт обозревал с холодного балкона литейный цех Эндрю Карнеги. Река белого раскаленного металла поливала искрами небо. Расплавленная сталь принимала форму паровозов Вандербильта, его же товарных вагонов и рельсов, которых хватит, чтобы дотянуться до будущего. В пламени заплетались канаты его мостов. В огненных наковальнях обретали жизнь корпуса кораблей Вандербильта, зубья и шестерни ловких и безжалостных механизмов Вандербильта.
Коммодор направил взгляд в другую сторону. По Гудзону скользили льдины, точно впустую истраченные годы навстречу вечному проклятию. Откашлявшись, Вандербильт выплюнул в ночь мокроту. Потом ушел с балкона.
– Свежо, – сказал Карнеги самому почетному своему клиенту, президенту Нью-Йорка и Гарлема, железных дорог «Хадсон-ривер», а теперь и «Нью-Йорк-сентрал».
Коммодор, который, начав с парусных лодок, возивших людей и грузы от Стейтен-айленда к Манхэттену, построил флот и встал во главе империи, несомненно, был главным генератором этого мира.
– Ваше литейное производство когда-нибудь закрывается?
– Только на Рождество. Стальной голод удовлетворить невозможно.
– Я вам завидую, Эндрю. Столько добиться в такие молодые годы и при этом удерживать равновесие.
– Вряд ли вам есть чему завидовать, Корнелиус.
– В этом году мне исполняется семьдесят шесть. Вы ждете заказов, я – могилы. Мне есть чему завидовать.
– Никаких могил, Корнелиус. То, что вы оставите после себя, уже сейчас вынуждает Америку посмотреть на себя по-новому – как в плотском, так и в духовном смысле. Университеты, библиотеки, церкви, ренессанс науки. Сей щедрый ливень переживет века.
– Я оставлю после себя тот же прах, что и все остальные.
– Нет. Лучшее наследство – само ваше существование. И я полагаю, вы еще долго будете заниматься тем же.
– Человек в зеркале не сулит мне много времени. Впрочем, я не в обиде. Кое-какие радости у меня еще остались.
– Вандербильт незаменим.
– Эндрю, куда бы я ни взглянул, я вижу молодых людей с такими крепкими яйцами, что они готовы взорваться, как фейерверк. Мое место займут мгновенно.
– В крайнем случае будете строить в раю железные дороги.
– Для этих крылатых созданий? Я не вкладываю деньги в рискованные предприятия.
– У вас впереди мешок лет, Корнелиус. Вы еще похороните нас всех – подождите, увидите сами. Я рассчитываю на проникновенный панегирик.
– Пора спать, – сказал Вандербильт.
– Отдыхать и набираться сил.
– Молодой сон – это отдых и накопление сил. Старый – репетиция перед долгим покоем. И все же сны – мое главное развлечение. Они уносят меня в потрясающие места. Прошлой ночью меня навещали каменные люди, с которыми мы недавно познакомились. Наверное, это был ваш сон, Эндрю, а не мой. У камня и стали много общего. Видимо, снам тоже случается сбиться с пути и обнаруживать себя в чужой спальне.
– Что же вам сказали исполины?
– Титан – прагматик, скала до мозга костей, все поносил тех, кто придумал профсоюзы. Советовал купить акции «Юнион пасифик».
– Браво Титану.
– Голиаф стоял голый, смотрел на меня и плакал. Так, будто частица его души окаменела прямо в глотке. Я спросил, не потерянная ли часть заставляет его сокрушаться над своей хрупкой древностью.
– Так уж и хрупкой, коммодор. И каков был ответ?
– Ответа не было. Он пожал плечами и улыбнулся; собрался что-то сказать, но я проснулся от судороги в ноге.
– Может, он еще вернется и ответит.
– Нынешней ночью я надеюсь на гостей помягче, – возразил Вандербильт. – Хорошо бы заглянула нимфа из морской раковины или две.
– Я велю поставить вам в комнату фрукты, – пообещал Карнеги. – Возможно, бананы и яблоки помогут вам развлечь нимф.
– Лучше чернослив и горячий чай, – сказал Вандербильт. – Спокойной ночи, Эндрю. Благослови вас Господь.
