– Скептичен? После всего, что мы испытали и видели, учитывая обстоятельства эксгумации, вы способны заподозрить мошенничество? Признайте, по крайней мере, что…
Чурба встал и распрямился.
– Я не могу больше тут сидеть, – сказал он. – Как бы мои кости тоже не окаменели. Прошу прощения, джентльмены, пойду погляжу, как там мой сын Александр. Мальчонка отродясь не держал в руках больше пятидесяти центов, а дьявол вечно ищет, кого бы сбить с пути.
– Слово «скептичен» я употребил в расширительном смысле, – сказал доктор Уайт. – Разве можно по камешку судить о Монблане?
– Осторожность – сестра науки, – согласился профессор Марш. – Но излишняя осторожность – родственница неверию. Мы здесь для экспертизы, обмена мнениями и гипотезами. Доктор Дрейтор говорит об идоле, мы с профессором Силлманом осторожничаем, вам же мерещится подвох. Узнаю нашу столбовую академию, там никогда не упускали случая распять вестника. И почему, доктор Уайт, вам понадобился Монблан, когда для подобных метафор у нас вдосталь собственных великих вершин? Возьмите грандиозные Скалистые горы либо совсем рядом Адирондак и Катскилл? Если исполин – американец и в самом деле открывает новую страницу в понимании Книги Бытия, то сколь долго сможем мы утаивать сию новость? Или в трубу должен протрубить кто-то иной?
– Сзывайте всех, – откликнулся от дверей Чурба. – Дуйте в горны. Посмотрите на эту толпу. Образованные там тоже есть. Стали бы они ради статуи собирать деток и переть их за столько миль, петь гимны и псалмы, а после пихаться и отдавать доллары? Ископаемый человек, точно вам говорю. – Мистер Ньюэлл указал на важную сторону дела, – выговорил доктор Уайт. – Предположим, их вера найдет подтверждение. После полноценного вскрытия.
– Об этом забудьте, – заявил Чурба. – Я уже сказал все, что думаю. Что там стряслось с женой Лота? Превратилась в соляной столб вроде бы – не так уж далеко от того, что у нас, правда? Неужто вы заикнулись бы про то, чтобы вскрывать эту несчастную женщину? Господь всегда поворачивает людей не к началу, а к чему другому. Сколько классов надо отучиться, чтобы увидеть: мой исполин прошел через такое, что превратило бы в камень самого Иисуса? Не зовем ли мы Его «Скала веков»? Я прав или не прав?
Подкрепив свои аргументы крестным знамением, Чурба вышел за дверь и поймал себя на том, что хватает ртом октябрьский воздух, пропитанный запахом яблочного сидра.
Саманта Бейл сидела в кресле-качалке и переживала из-за хеллоуина. Не просто оказалось объяснять суть этого праздника учащимся Аклийской академии. Все попытки Саманты внушить индейцам, что хеллоуин – это «день всякой нечисти», время шуток, игр и веселых песен – «Славься, Джеки, фонарем, славься, тыква, пирогом», – лишь сбивали детей с толку.
Они прекрасно знали, что в этот праздник их белым собратьям предписано наряжаться чертями, лупить друг друга по головам мешками из-под муки, малевать на окнах и дверях непристойности, опрокидывать могильные камни, прокалывать шины повозок, носиться и завывать, как привидения, поджигать кучи соломы, ломать заборы, утаскивать собак и кошек, совать носы в открытые двери амбаров и свинарников, приставать к прохожим, притворяться демонами, уродовать лица мерзкими масками и обляпываться краской, будто кровью. Привилегированные дети Акли отнюдь не служили хорошим примером своим менее удачливым братьям и сестрам.
Индейская школа стала любимой мишенью для нездоровых выходок, которые учиняли бродячие шайки, составленные из чертей и гоблинов родом из респектабельных семейств. Год назад они похитили из младшего класса шестерых индейцев, обваляли их в дегте, перьях и привязали к деревьям на Коммон-Граунд. Наглядевшись на столь бурные празднества, индейцы не верили увещеваниям учительницы насчет того, что сбивать палками яблоки куда веселее, чем мучить котят. Энтузиазм и планы Саманты Бейл, как-то: вырезание тыкв, вечеринка с печеньем и сладкой кукурузой, выступление хора, служба в память об умерших – не снискали даже мимолетного интереса у тех, ради кого это все затевалось.
Труднее всего оказалось объяснить суть обычая «плата или расплата».
