С одной стороны, серо-бурый день можно было воспринимать, как нечто воодушевляющее – в нормальных условиях взамен этого вполне мог стоять трескучий мороз – в прошлом году было именно так. С другой стороны, осенняя серость, хоть ты тресни, не может радовать.
Дорога примкнула к другой точно такой же. Потом, минут через десять та, в свою очередь, раздвоилась. Так они ехали уже с час и до цели оставалось если не столько же, то все равно прилично.
Когда мотоцикл вскарабкался на очередную возвышенность, Белобрысый встал и заглушил двигатель.
– Пусть остынет, – объявил он.
– Чего? – удивленно переспросил Драгович.
Вместо ответа Белобрысый потянулся к нему, в коляску, и достал приткнутый сбоку пакет.
– Все понятно, – укоризненно ответил Драгович.
Белобрысый молча и размашистым, дружелюбным движением протянул ему пол-литровую банку пива, потом закурил.
– Мы так дотемна нее успеем, – напомнил Драгович.
– А мы и так не успеем, чего теперь торопиться? – ответил Белобрысый.
Железнодорожный узел, который теперь выполнял неофициальную роль центрального вокзала, находился в паре десятков километрах от города.
Когда мотоцикл подъехал к двухэтажному зданию станции, было уже темно. Темно и зелено. За строением виднелись ряды составов, значительная часть из которых была из пассажирских вагонов. Здесь, на этом довольно крупном логистическом узле, сообщавшимся с двенадцатифутовой дорогой такие поезда могли простоять не одни сутки – из-за проблем с коммуникациями все управление пришлось перестраивать под некое подобие того, что было лет двести назад. На запад ехали в том числе и рабочие из вспомогательных персоналов, приданных коалиционной группировке на Дальнем Востоке. Еще кто-то отправлялся в путь непосредственно отсюда. Сейчас стоянка поездов напоминала цыганский табор – люди ходили за водой, готовили на открытом огне, надо было думать засрали все окрестные кустарники. Не желавшие упустить своего местные подъезжали на грузовичках, груженных невесть каким пойлом и куревом – такими нужными в долгом путешествии штуками.
Результаты посещения станции принесли одно разочарование – билет на рейс, причем не туда, куда было нужно, а "примерно в ту сторону", надо было приобретать минимум за две недели, а то и больше. Процесс был куда более громоздким, чем представлялось.
Протолкавшись кое-как к выходу, а затем выйдя на крыльцо, Драгович не без облегчения вдохнул вечерний осенний воздух.
Белобрысый, оставшийся на своем "железном коне", скорее всего, приканчивал очередную банку пива. Так или иначе, отсюда его и его мотоцикл видно не было.
Неожиданно взгляд Драговича выхватил из толпы чью-то очень знакомую фигуру, очертания, которые он как-то подсознательно хотел отыскать с того времени, как…
Это была Халдорис Ландскрихт и она определенно смотрела на него.
Драгович развернулся и решительно двинулся по направлению к ней.
Та поздоровалась первой, причем на английском. С собой у нее была какая-то сумка, маленькая для вещевой и слишком большая для сумочки. Да и материал был какой-то не изящный, вроде темной ткани.
Хотите уехать, Мадам? – с ходу начал Драгович, – Я сейчас тоже поинтересовался, но насколько узнал, пока что это очень хлопотное дело. По крайней мере для меня.
– Я здесь за другим делом, – ответила Ландскрихт, – Вы же помните, как мы с вами встретились там, на укреплениях.
У Драговича тут же перехватило дыхание.
– Это что? – Чуть даже скривившись пробормотал он, – мне это не привиделось?
– Нет, вам ничего не привиделось, – спокойно, но с читаемым превосходством ответила Ландскрихт, – я же говорила, что потом еще приду.
– Теперь, значит, мы перешли на новый уровень и вы появляетесь после банки пива? – холодно произнес Драгович. – В чем-то даже это хорошо, потому что я не употребляю разную дрянь.
– Дело не в том, что вы что-то выпили. Сейчас мы подойдем к вашему приятелю. Он, правда, тоже не вполне трезв, но я думаю, вы убедитесь, что я вам не привиделась.
Они пошли к тому месту, где должен был стоять мотоцикл. Он там и стоял. Белобрысый тоже был на месте.
Увидев Ландскрихт, он как-то неестественно для него изменился в лице – безалаберные черты куда-то вдруг схлынули.
– Ты тоже? – изумленно пробормотал он, обращаясь к Драговичу. – Мадам, этот человек тоже ваш сообщник?
– Почему ты всегда так все коверкаешь? – как ни в чем ни бывало ответила Ландскрихт, еще до этого перешедшая на Русский, – Разве сообщник – это подходящее слово? Мы же не делаем что-то плохое.
– Ну да, правда, – изобразил смущение Белобрысый. Именно что изобразил – он так часто делал.
– Вот, это вам, – объявила Ландскрихт, доставшая из своей неуклюжей сумки какую-то пачку листов, на взгляд чуть больших привычного А4.
– Это что? – спросил Драгович.
– Почитаете, потом вернете, – ответила Ландскрихт.
Белобрысый смотрел молча.
– А теперь садитесь на свою машину и гоните в поле. Встанете где-нибудь, я вас найду и поговорим, а то тут шумно.
– А бумаги с собой? – переспросил Драгович, взявший пачку и тут же передавший ее Белобрысому.