– Это локальная Война за Индонезию. В последний момент Запад пришел в себя и принялся сдерживать "чинков". Азиатский регион, правда к тому моменту уже весь принадлежал им. Это примерно как немцы в двадцатом веке. Ну Третий Рейх. Они же хотели себе всю Европу и Россию до Урала. Ну вот, поменяйте одно на другое и получите что получилось. И да, у "чинков" в отличие от немцев неплохо получалось. Серп и молот улетел в мусорное ведро и они принялись прокачивать у своих людей приверженность этой их дохрена-тысячелетней истории. Конфуций, драконы, шелковые тряпки, иероглифы, все такое. И все-то они придумали. Остальные окружающие народы – это младшие, ну читай неполноценные. Вообще если порыться даже в их книгах пятисотлетней, для вас пятисотлетней, давности – там это все было. Это Гитлер свою вонючую борьбу вроде как сам родил, а у этих все готовое было и есть, только бери. Они и взяли. Я про идеологию и все вот это. Потом они и соседние страны взяли. Игра слов получилась.
– Вот как? Последний момент – это когда? Вы сказали, что в последний момент Запад одумался и принялся их сдерживать.
– Вы про начало Предвойны? Сто седьмой год.
– А вы прибыли…
– Сто шестнадцатый.
– Так это серьезный интервал. Ядерная война длительностью в одиннадцать лет?
– Предвойна началась как конвенциональная. По большей части всем гражданским вообще дела не было. Жили как жили. Потом в одиннадцатом году пошли первые бомбы.
– Куда их сбросили?
– Да это там, в Индонезии. Джунгли да плацдармы. Вообще ничего особенного, разговоров больше было. У вас вообще так к этому относятся, что удивляешься просто. Вот когда Война началась, то это прочувствовали все, даже те, кто был в безопасности. Стресс, депрессия.
– Это когда было?
– В сто тринадцатом. Пятое сентября. Но это не как в ваших фильмах. "Терминатора", кстати, у и нас еще помнят. Это классика.
– И что, вы вот так прожили все эти годы в условиях ядерной войны?
– Ну как видите. Я же говорю это не та война, какую представляют у вас."
Далее ОООНовец принялся рассказывать миллиардеру, олигарху, как его там называли, подробности постсоветских конфликтов, имевших место в те, уже не такие близкие девяностые годы двадцать первого века. Началась какая-то нудятина.
Внезапно раздался стук, надо думать, ладони по борту машины.
Драгович оторвался от чтива и огляделся.
Справа, в окне стояла эта Ландскрихт. Создалось такое впечатление, что она перед этим подкралась, но это впечатление, понятное дело, возникло оттого, что Драгович был занят увлекшим его трэшовым чтением.
– Она тоже в автобус хочет что ли как мы? – проговорил "Мексиканец", уже направлявшийся к двери, – Или они там уже так быстро управились?
Ландскрихт оказалась не одна – поодаль стояла Лизетт.
– А у меня для вас задание, господа, – объявила Ландскрихт, когда "Мексиканец", наконец, распахнул дверь.
– Какое задание, Мадам? – с вежливым недоумением спросил "Мексиканец".
Было понятно, что ничего делать он не хотел. Драгович же, увидевший, что тут еще и Лизетт, испытывал куда большую готовность, отложил книжку и уже тянулся к ручке двери.
– Мы решили, что будет быстрее, если группа разделится – мистер Уоллинз займется основной частью, а мы сейчас выберем несколько домов и кое-что там поснимаем. Как будто Лизетт вместе с вами заходит в несколько случайно выбранных домов и ищет подходящие сюжеты и людей. Ну а вы нас сопроводите. Район ведь незнакомый. Для нас незнакомый.
– То есть это будет не по-настоящему? Я про ваши съемки, – довольно резонно спросил в ответ "Мексиканец".
– Ну в какой-то мере да, но разве это что-то меняет?
– Действительно, ничего не меняет, – вступился Драгович. – Вы как бы снимаете фильм о фильме? Что было за кадром? Я слышал про такой прием. Я не против сам попасть в видео, – на всякий случай добавил он.
"Мексиканец" глянул на Драговича, затем медленно выдохнул и потянулся обратно в салон за автоматом.
Драгович был бы не прочь пойти и один, но "Мексиканец", очевидно не хотел выглядеть совсем обнаглевшим и ленящимся выйти для сопровождения. Вообще трущобы не являли собой какой-то уж совсем дремучий рассадник криминала и прочих опасностей. Соображение скорее состояло в другом – завидев аж двоих вооруженных служащих, особенно спецкорпус, вся шваль вроде пьянчуг и прочих прибацнутых просто тихо рассредоточится по своим темным углам и не будет светиться в поле зрения, дополнительно компрометируя многострадальный район. Хватило бы и одного Драговича, но "Мексиканцу" как было сказано, не хотелось выглядеть безучастным к делу. Самым предпочтительным для него было бы если бы вообще никто никуда не пошел.
– Это не будет фильм о фильме. Скорее, дополнительные материалы, – начала Ландскрихт, оборачиваясь на ходу. – В этих материалах, которые мы отснимем, мы покажем все без прикрас.
– Да мы это уже поняли, мадам, – ответил "Мексиканец". – Только если все будет совсем плохо… Вы знаете, что все будет нужно согласовывать?
– Про цензуру мы знаем, – ответила Ландскрихт и направилась вглубь квартала по узкой улочке, шедшей параллельно бульвару.