– В течение последнего получаса была отбита атака по меньшей мере двадцати крылатых ракет. – Зазвучало из телевизора. – Мы получаем информацию непосредственно из первых рук.
Камера сдвинулась, и в поле зрения показался большой трейлер, из которого торчало несколько разнообразных антенн – так выглядели полевые пункты управления ПВО. Этот, судя по опознавательным знакам, был не Блоковский, а КАНАРовский, хотя они также были интегрированы в интерлинк, пусть и с ограничениями.
– По всей видимости, эта атака является ударом возмездия в ответ на вчерашние рейды, – продолжила ведущая, – Что же, сейчас уже очевидно, что противник продолжит свои попытки. Как вы уже заметили, тревога объявлена вновь. Вместе следим за событиями.
Шедшая ранее и прерванная включением программа возобновилась – у местных была раздражающая манера вклиниваться в любые телепередачи на любых каналах, при том что своих, местных, было более чем достаточно, а тревога и сирены никому не позволили бы проворонить что-либо важное и уж тем более опасное.
Время подходило к десяти часам. Драгович то и дело поглядывал в сторону лестницы. Наконец, в очередной раз глянув наверх, он увидел как спускается Лизетт.
– Что-то до остальных не могу дозвониться. – проговорила она.
– Мне сейчас сообщили… Товарищ "Мексиканец" сообщил, что значительная часть вашей группы, точнее все, включая господина Завирдяева, вчера отправились… Как бы сказать… Отдыхать… В общем, отдыхать… Сегодня они все неважно себя чувствуют. Ну так получилось – он сделал такой вид, словно был сам в этом отчасти виноват. Он отчего-то решил, что это вызовет большее понимание ситуации в целом.
– А-а, все понятно. Этот господин Завирдяев уже вчера вечером был нетрезв, – ответила она.
Создавалось отчетливое впечатление, что он ей не очень нравился. Может своей показной открытостью, может еще чем.
– Из ваших осталась только ты и мадам Ландскрихт, – продолжил Драгович. – Так что у вас сегодня выходной. И завтра скорее всего.
– Ничего себе, у нас же все было расписано, – в некотором смятении ответила Лизетт.
– Много было запланировано? – изображая участие спросил Драгович, понимая что вопрос был туповат.
– Да конечно… Это Кошмар какой-то.
– Мадмуазель, а не хотите я вам покажу город. Только не как вчера, когда всем нам пришлось ездить по самым… по самым неприятным местам. Есть более красивые и интересные районы, природа. Будет интересно.
– Я с удовольствием, – ответила Лизетт, – но с утра воздушная тревога. В подвале сказали, что ничего страшного, но я боюсь, – тут же все обломала она.
– Да пустяки, – нарочито беззаботно ответил Драгович, одновременно с этим раздумывая, говорить или нет про виданное подбитие крылатой ракеты. С одной стороны, это событие наглядно демонстрировало защищенность региона, а с другой, напротив, совершенно лишнее при прогулках проявление военной активности.
– Я когда только сюда приехал, – продолжил он, – тоже так вот при первой тревоге кинулся в убежище. Здесь эта воздушная тревога ничего не значит.
– Прекрати уже выламываться, неужели ты вправду боишься тревоги? – мысленно добавил он.
– Я правда побаиваюсь, – ответила она. – По телевизору объявили, что сбили двадцать ракет, но уже запущена вторая волна. Это из-за вчерашних бомбардировок.
– Да, я тоже слышал. Здесь знаешь какая противовоздушная оборона?! И противоракетная тоже.
– Извини, под вой этих сирен я вообще не хочу выходить из здания… Находиться под открытым небом тоже… Извини, правда… Если во второй половине дня все закончится…
Драгович вспомнил вид Парижа с его покосившейся башней. Покосилась она в период "охоты за правительствами", после небольшой в общем-то пустяшной, килотонн пять, боеголовки. Драгович решил, что спорить и переубеждать не следует. Только хуже будет. А вообще Лизетт была как бы и не против. Скорее бы тогда этот сраный налет закончился.
Драгович начал забалтывать про то, что конечно надо будет подождать, когда прекратится тревога, да и про окончание налета объявят, и если что он позвонит, скорее всего даже и сегодня.
– Мадам Ландскрихт только надо предупредить, что никто никуда сегодня не поедет, – спохватился он, рассчитывая, что Лизетт сама ей это потом скажет.
– Разве она Мадам? – прицепилась не к тому, что надо, Лизетт.
– А я и не знаю. У нас здесь все иностранки, к которым надо обращаться официально – "Мадам". Не важно, из какой вы страны. Вот так. К тебе здесь так не обращались?
– И правда, несколько раз, только я думала… Я и не поняла даже… Забавно. А ты не можешь ей сам позвонить. У меня и номера ее нет.
Драгович хотел было предложить Лизетт выпить кофе, но как назло буфет в этот раз был закрыт, а наверху ничего такого не было. Распрощавшись с Лизетт, он вышел на крыльцо, оглядел улицу, оглашаемую воем сирены и нехотя направился к машине. "Мексиканец" был за старшего и он его отпустил на все четыре стороны, так что можно было ехать домой. В полиции какого-нибудь российского города такая вольница вряд ли могла иметь место, но здесь была "народно-анархистская" КАНАР, ее корпус НМ и спецкорпус.